Когда мы въехали в новый дом, отец вышел на террасу и сказал:
— А вот здесь я буду летом спать.
На следующий год он умер, уже не помня ни о террасе, ни о доме, ни о ком. Так утверждали врачи.
 
В доме поселилась грусть. Вечерами она бродила по комнатам и шуршала портьерами. Иногда хлопала дверью, делая вид, что уходит, но не уходила.
А однажды притащила мешок воспоминаний, вытряхнула их на пол и сидела, перебирала. Одно из них — папин сон о том, как он меня спасал. Я его сразу узнала  —  папа рассказывал мне о нём, когда я пришла его навестить в маленький уютный загородный пансионат.
— А я тебя спасал, — сообщил он, как только я вошла к нему. Видимо, он недавно проснулся.
— Где? Во сне?
— В каком ещё сне? Ты по лесу шла, там совы страшные налетели, а я тебя спас.
— Спасибо, папка!
— Да чего там…
Об этом он вскоре и вовсе позабыл. А я смотрела его сон вечерами и думала, что в сущности он совсем не изменился. Такой же отважный, любящий и преданный. Мой спаситель…
Когда вечереет, всё воображаемое становится реальным. Это оттого, что солнечный свет сглаживает нюансы. Днём люди выглядят моложе, и мир кажется беззаботнее. Солнечный свет — льстец и обманщик. Истинный свет проступает в сумерках.
В сумерках ощутимей наполненность пространства невидимыми жизнями, присутствие неведомых измерений. Вот луна дрожит в темнеющем облаке над соседской крышей. Её загораживает овальный стикер в моём окне, наклеенный прежними хозяевами: нелепая картинка, изображающая пожарника с девочкой на руках. На кой она здесь? Видимо, до нас в доме была установлена какая-то противопожарная сигнализация. Но сигнализацию давно сняли, а в окне осталась одна фикция. Этот пожарник никого не спасёт. То ли дело мой папка!
Сколько раз я пыталась содрать этот стикер, но он так плотно держался на стекле, что можно было только поменять окно, чтобы от него избавится.
 
…Закат отблёскивает на поверхности стекла, и впервые за всё время я вглядываюсь в лицо нарисованного пожарника. Чушь какая… Быть этого не может… Смотрю вновь. Точь-в-точь мой отец. Будто с него срисован. Профиль его, и выражение лица, и даже пожарная каска имеет очертания отцовской морской фуражки. Нет, наверное в сумерках привиделось. Завтра взгляну ещё раз.
Наутро первым делом бегу к окну проверить. Лицо пожарника на стикере смотрится помолодевшим, исчезли тени и складки, а в остальном, как прежде — вылитый отец! И как же я раньше не замечала этого необыкновенного сходства? Всё, что выхватывал доселе глаз — пятно на стекле, помарка, помеха, от которой хотелось избавиться. Главное же было тщательно упрятано за всем этим, словно ожидало момента, когда  откроется моё внутреннее зрение. А может, всё это мне только кажется? Может, сходства никакого и нет, а есть лишь желание отыскать отцовские черты в окружающем?
Зову мужа.
— Иди, взгляни на этот стикер на стекле.
— Зачем?
— Ну иди.
— Его не отодрать.
— Да я не об этом.
— А о чём? — Он уже вошёл в комнату и смотрит на стекло. — Ну что?
— На кого похож?
— Кто?
— Мужик на стикере.
Муж приближается, несколько секунд внимательно разглядывает картинку и присвистывает:
— Вот это да! А когда ты заметила?
— Значит, действительно похож.
— Вылитый.
Мы ещё некоторое время разглядываем профиль на стикере, думая об одном и том же.
Ну, привет, мой Ангел-хранитель!
 
Последний час,
Который отдан солнцу.
Оно уже не проникает вглубь,
Оно на верхних этажах, на кронах,
Само, как плоскость, -
Светлый плоский диск.
Объём огня потерян до заката. 
Потерян так, как будто бы сто лет 
До потрясенья солнцем, 
До возврата
Мазка – в явленье, а штриха – в предмет.
Объёмы сумерек, объёмы ожиданья... 
И расплылось в раздумьях мирозданье, 
И не найти связующую нить.
И ядовито потемнели шторы,
Чтоб сразу за вопросом: "Час который?"
Незыблемое в зыбкое сманить.
 __________
* на фотографии - мой отец и стикер в окне моего дома.