На самом деле, чудо никуда не испарилось. Просто так нам хотят реальность представить – что она, мол, в отличие от сказки, не чудесна. Поэтому в детстве мне всегда боязно было: а если сказку всё же сделают былью, то не отнимут ли у неё чудо? Заштрихуют, например, тот квадратик в нашем восприятии, который реагирует на чудесное, и плакат вывесят, что чудо – это опиум для народа. А на самом деле, отсутствие чуда – это сказки для взрослых. Без чуда легче управлять миром, вот и всё. Это и ребёнку ясно. Но дети особенно доверчивы. Им скажешь, что того нет и сего нет, что всё это фантазии, и они поверят. Ну, как взрослые верят в кинематографические трюки, хотя в лицо знают актёров и режиссёров и даже о технике съёмки иногда осведомлены. Тем не менее, сидят, переживают, будто всё по правде. Так устроен человеческий мозг – условность запросто принимается за реальность и наоборот. 

 Но если у тебя природный иммунитет против социальных вирусов такого рода, то ты увидишь не то, что тебе вдалбливают, а то, что есть на самом деле, т.е. мир, полный чудес. И ты автоматически попадёшь к таким же чудакам и чудачкам, как сам, и будешь проводить в этом гетто свою вечную жизнь. А там столько всего интересного! И никакой рутины.

Помню, мы только приехали с семьёй в штаты. Спальный район, двухэтажные домики, серо по-осеннему. И затосковала я по своему одесскому двору. Нет, я уезжала не оттуда. К моменту отъезда мы и в девятиэтажке чешского проекта пожили, и в хрущовке, уже после размена, но ни одно из этих зданий не обладало душой. Душа жила в моём дворе. Вот она-то меня и позвала. Ничего не оставалось, как взять ручку, открыть тетрадь и… 

Шелковица прямо из памяти свалилась на новенькую страничку фиолетовой кляксой. Всё ясно, намёк понят. Начинаю писать рассказ «Шелковица». Это о дереве, которое росло у меня во дворе и любило заглядывать в окна моей спальни на втором этаже. Без этой шелковицы и дождь не дождь, и звёзды не звёзды. И дом не дом. Сижу так в чужой, холодной, уже почти зимней Филадельфии с квадратом уныло обритого, как новобранец, участка перед окнами, и оплакиваю свою шелковицу. А во дворе, тем временем, прутик какой-то расти начинает. Совершенно неприглядный и один-единственный на подворье. Вадим, ясное дело, выдернуть его пытается, но прутик крепкий, не даётся. Упёрся своими корешками в самую глубь земли – и ни с места. 

- Это шелковица растёт, - объясняю. – Не трогай. Пусть живёт.

Вадим, конечно, не поверил, попытался ещё пару раз этот прут выкорчевать, но когда что-то по слову растёт, то и мотыга не поможет.  

Тем временем, рассказ в тетради разворачивается всеми ветвями – пишу я медленно, словно выращиваю что-то. И прутик подрастает. К весне, когда рассказ уже готов и прочитан в кругу семьи, прутик разветвляется, и мы ждём чуда.

Чудо происходит. Через год шелковица раскидывается во весь рост – пышная, и плоды неимоверно сладкие, сочные, точь-в-точь как те, из детства.

- Ну вот, и у меня мечты реализуются, - бормочу я, пока мы с Вадимом созерцаем красавицу, заполонившую своей загадкой квадратик сада. И сад от этого словно увеличился в размерах, воспрял своей садовой душой. И если интересно кому-то, то скажу, что другого шелковичного дерева в нашей округе не было ни до, ни после.

______

* На снимке - шелковица. Та самая.