(записки дилетанта)

 «В конце ноября, в оттепель, часов в девять утра, поезд Петербургско-Варшавской железной дороги на всех парах подходил к Петербургу».

«В час жаркого весеннего заката на Патриарших прудах появилось двое граждан».

Два отрывка, два начала, два романа. Как позитив и негатив. В первом осень, во втором – весна; в первом Петербург, во втором – Москва. В первом романе князя привозит в Россию поезд, во втором князь (о, совсем другой князь) появляется из воздуха. Кстати, нигде (кажется) во втором романе Воланда не называют князем. Это его имя (одно из множества) скрыто, умалчивается, остается в тени. Князь тьмы и князь Мышкин, темный и светлый, негатив и позитив.

В начале «Идиота», в первой же части, весь роман Булгакова как будто заключен. Точно в кристалле, в нем сошлись все линии, пересеклись. Такое чувство, словно кристалл рассмотрели внимательно на просвет, не удержали, разбили и собрали вновь; вновь и в новом же порядке. И там, где был свет, стала тьма. Даже игумен. Даже он в «Мастере и Маргарите» как отсвет из «Идиота». Точнее, как тень.

«На толстом веленевом листе князь написал средневековым русским шрифтом фразу: “Смиренный игумен Пафнутий руку приложил”».

Смиренный обернулся свирепым. Ну почти. Суровым. Тяжелым. Тяжким.

Но самое главное совпадение-расхождение двух романов – казнь.

В «Идиоте» о казни рассказывается дважды. Раз о помилованном. И второй – казненном. Рассказывается (свидетельствуется) о времени, которого больше не будет. О мучительной жажде времени. Время иссякает, сочатся последние капли. О жажде приговоренных говорится и в «Мастере и Маргарите»; о жажде, о зное, о грозе и ливне, о той обрушившейся с небес воде, которая уже не утолит жажду казненных. Всё свершилось.

Я воспользуюсь известным приемом и сведу в один текст цитаты из обоих романов:

«Этот человек был раз возведен вместе с другими на эшафот, и ему прочитан был приговор смертный… За повозкой осужденных двигались другие, нагруженные свежеотесанными столбами с перекладинами, веревками, лопатами, ведрами и топорами… Шагах в двадцати от эшафота, около которого стояли народ и солдаты, были врыты три столба… Прошло несколько минут, и на вершине холма остались только эти два тела и три пустых столба…»

Впрочем, любое свидетельство о казни напоминает о крестном пути Христа, любое свидетельство любой казни в любые времена. Хотя, возможно, мне это только кажется.

«Я видел смертную казнь, - отвечал князь».

 

«Дело в том… - тут профессор пугливо оглянулся и заговорил шепотом, - что я лично присутствовал при всем этом».

И напоследок, как ни странно, об осле. Игемон спрашивает Иешуа, не на осле ли он въехал в Иерусалим.

«У меня и осла-то никакого нет, Игемон».

«Совершенно пробудился я от этого мрака, помню я, вечером в Базеле, при въезде в Швейцарию, и меня разбудил крик осла на городском рынке. Осел ужасно поразил меня и необыкновенно почему-то мне понравился, а с тем вместе вдруг в моей голове как бы все прояснело».

Мрак, о котором говорит князь Мышкин, - необыкновенная грусть, душевная болезнь, страдание. И откликом на этот мрак, отсветом или тенью, - душевная скорбь Мастера, тоже свидетеля казни, впрочем, свершившейся в те времена, когда его не было на свете.

Иллюстрация. Открытка начала XX века. Варшавский вокзал.