1

 

Семь букв, три слога, слово, имя -- ты,

Сиянье из небесной темноты.

 

Семь букв, как цепь стальная -- не порвать,

Семь букв, до смерти их не дописать.

 

 

Три слога, три крыла, взметая прах,

Как ветры пролетают в небесах.

 

Одно простое слово, но оно

Как уголь до бела раскалено.

 

Загаданное в стихотворении В.А. Смоленского (“Наедине”, Париж 1938, с. 24) слово звучит семь букв в три слога и по-русски, и по-французски. Но если крылатая свобода ясна, крылатая весть о свободе и бессмертие свободы, то откуда стальная цепь и раскаленный уголь (не речь, а именно слово)? Сходная система образов есть в “Возмездии” Блока, превращающего название варшавского предместья “Воля” в тоску по настоящей воле: весенний образ высокого неба “радостный галдеж ворон” и “даже солнце поглядело / в могилу бедную отца” -- небесное сияние, сильнее чем “скука похорон”. Свобода возможна только посмертно, и тогда образ солнца свободы вполне оправдан, если еще и поддерживается солнечной топикой Цветаевой “Два солнца стынут”, где как раз космическое чувство выдерживает проверку только особым усилием любви. Эта любовь и оказывается освободительной, как в стихотворении “Московский герб”, где “верни нам вольность” означает верни возможность миловать врагов (“Верни нам вольность, Воин, им -- живот”). Георгий как “страж роковой Москвы” вернее Москве, чем любая необходимость (“так надо”) и чем любое действие даже физики и физиологии, даже когда мужи спят, свобода выдерживает сражение, превышающее законы космоса. Поэтому “цепь стальная” в стихотворении -- это цепь доказательств, но Смоленский поправляет Цветаеву Блоком: у Цветаевой возможно дописать эту необходимость при жизни, возможно чудо свободы как чудо космической мольбы, тогда как у Смоленского, как и у Блока, только после смерти и солнце, и свободный ответ на него достигают настоящего размаха. Весть о свободе остается как слово, способное пережить и космическую катастрофу, и измеряемое только мощью солнечного пламени.

 

2

 

В  д о ж д ь

Сквозь шахматной сетку доски,

(Я в дождь ни за что не ручаюсь),

Озноб разошелся тоски,

Встревоженный звоном отчаяния.

 

Итог и расчет, и урон

(Спокойствие комнатной мебели)

Упали в трамвайный трезвон,

Трезвоном покрыты, как небылью.

 

И небыли этой в туман,

Что сеткой отмерен и вырезан

По скрежету рельсовых ран

Скользит недоношенным призраком.

 

Я знаю, что все невзначай,

Что встречено раньше и после,

Зачем же по рельсам трамвай

Гремит оглушительным «если»?

 

И сну, на остывшем листе,

И встречам, и шепотным вздохам,

Как Вию, застрять в темноте,

Застрять в неоконченных строфах.

 

И столько в забытой строфе

Провалов и скорби урона,

Что даже случайность кафэ

Становится жизни законом.

 

Перикл Ставров, автор этого стихотворения (Без последствий, Париж 1933, с. 31--32), одесский грек, прошел большой путь от круга Багрицкого до круга “Чисел”. Импрессионистическое стихотворение кажется ясным по сюжету и не вполне ясным по образам. Лирический герой вспоминает всю свою жизнь как систему неудач и провалов, и эта система напоминает шахматную сетку, проигранные жизненные партии. При этом возможности, которые упущены или которые еще остаются, звучат как неприятный скрежет трамвая: звон окутывает всё забвением, скрежет по рельсам бередит старые раны, а грохот заглушает мысль о возможностях. Рутина транспорта только еще открывалась: перемена жизни в большом городе оказывается и невозможным вопросом к себе, тупиком восприятия себя, невозможностью воспринимать себя вне рассчитанной шахматной партии. В последних двух строфах тема отчаяния сменяется темой забвения уже не окутывающего город, но не дающего вдохновению проявить себя: темнота ночного кафе оказывается не вдохновенной темнотой, а преследующим призраком прошлого, и такое преследование и разыгрывает окончательную шахматную партию с героем.

Ставров, друг и переводчик Ильфа и Петрова, близкий советской культуре настолько, что печатал свои книги по новой орфографии, не мог не помнить торговые марки, придуманные Остапом Бендером в разговоре с васюкинскими шахматистами. Это “клуб четырех коней”, название, легко принятое шахматистами, “красный эндшпиль”, отвергнутое, но слишком уж пародирующее авангардную эстетику (“клином красных бей белых”), “потеря качества при выигрыше темпа” и, наконец, “проходная пешка” как название престижной гостиницы в будущих Нью-Васюках. Хотя название “потеря качества при выигрыше темпа” пародирует газетные штампы, но именно темп современного города, с его постоянной недовершенностью дня и ночи, и становится темой стихотворения Ставрова.

Проходная пешка -- это пешка, расположение фигур на доске не препятствует которой стать ферзем. При этом она может быть блокирована фигурой противника, чаще всего, конём. Таким образом, “клуб четырех коней” считывается как бессильная сила: кони сами по себе сильные фигуры, но их может придется отвлечь на проходные пешки, дав противнику и его коням стратегическое преимущество. Название “проходная пешка” уже предсказывает неудачу “клуба четырех коней”, все силы коней уйдут на блокирование пешек, собственно, Остапа Бендера, который не умеет играть, но который взял свое просто изматыванием сил и ресурсов васюкинских шахматистов.

Сюжет стихотворения Ставрова становится яснее: в отчаянии приходится жертвовать фигурами, и озноб дождя -- это озноб слишком быстрых, принятых в тумане решений. “Итог и расчет, и урон…” -- нужно срочно стать спокойным, чтобы вернуть себе преимущества на доске. Но “трамвайный трезвон”, напоминающий о шахматном цейтноте, делает небылью и прежний шахматный опыт, прежний опыт игры против невзгод жизни. И тогда становится понятно, при взгляде на тот опыт, который “сеткой отмерен и вырезан”, опыт “небыли”, иначе говоря, на шахматные уроки прошлого, уроки книг и бумаги, оказывается, что этот опыт призрачен, потому что он не позволяет двинуться дальше в партии. Время поджимает, но любое “если” оглушает, потому что позиция на доске оказывается невыгодной.

Проходные пешки противника как бы “невзначай” могут прорвать ту оборону, которую ты выстраиваешь на основании шахматных уроков, которые обычно отрабатывают оборону. Но в новой реальности, в новой жизни, новом послевоенном мире нужна не оборона, а наступление. А оно срывается “в неоконченных строфах”, “на остывшем листе”: не удалась блистательная комбинация именно потому, что проходные пешки оттянули на себя мощь коней, и прежняя мощь жизни обрывается в недовершенности замыслов. И наконец, проигранная шахматная партия в конце “в забытой строфе” -- иначе говоря, капитуляции, заставляющей забыть те уроки, которые ты хотел применить, забытой записи партии. Тогда “случайность кафэ” и становится “законом”: никакие прежние разученные партии не годятся, надо переходить в наступление. Остапы Бендеры с их проходными пешками победили эмигрантских коней, но может быть, случайность станет новым законом для коней.