В аду прекрасные селенья
И души не мертвы.
Но бестолковому движенью
Они обречены.

Они хотят обнять друг друга,
Поговорить...
Но вместо ласк - посмотрят тупо
И ну грубить.
Февраль 1934

Стихотворение К. Вагинова обращается к двум топосам загробного мира в русской поэзии: (1) в нем души скитаются, но само это скитание приятно и сладостно, (2) всякое место в нем прекрасно, потому что забвение не позволяет раздражаться, несмотря на мнимые волны раздражения или мнимый грубый ландшафт -- тени источают аромат божественного восторга.

Образцовым здесь можно считать восьмистишие Пушкина:

Лишь розы увядают,
Амврозией дыша,
В Элизий улетает
Их легкая душа.
И там, где волны сонны
Забвение несут,
Их тени благовонны
Над Летою цветут.

Романтизация скитания, прославление сладости странствий, триумфально соединялась с погружением в забвение как экстатическим переживанием “здесь и сейчас”, а не отдаленного в неопределенное будущее времени желаний. В стихотворении Вагинова забвение выглядит отупением, ласка забвения оборачивается отсутствием и невозможностью ласк душ. Души не омыты в Лете, и поэтому они не обласканы загробным миром, но грубо следуют собственным желаниям. Скитаются они не потому, что им негде остановиться, ибо их ждут прекрасные селенья, -- но потому что сами их чувства и страсти бестолковы и заставляют их двигаться дальше.

В мандельштамовских строках о том, как политик, избранный Россией, сходит в аид забвения, мы видим обе эти темы:

Среди гражданских бурь и яростных личин,
Тончайшим гневом пламенея,
Ты шел бестрепетно, свободный гражданин,
Куда вела тебя Психея.
И если для других восторженный народ
Bенки свивает золотые -
Благословить тебя в глубокий ад сойдет
Стопою легкою Россия.

Психея ведет свободного гражданина в изгнание, бестрепетность угрожает изгнанием, сладостным скитанием, в тончайшем пламени гнева -- обиды на изгнание, которая и становится единственной возможностью почувствовать себя политиком. А Россия -- богиня, с легкой стопою, которая и делает любую глубину ада более прекрасной, чем мир, в котором восторженный народ свивает победителям золотые венки. Ликование народа уклончиво, бегущее от одного героя к другому; тогда как в глубоком аду встреча с богиней и есть настоящая встреча со своей политической миссией. Если такой миссии нет, то остается только грубость политика, но не его избранничество.

Но эта двойственность появилась еще в знаменитом ответе Фета Тютчеву, где уже происходит переход от топики Элизия к персонам ада. В первых двух строфах мы читаем сходное с тем, что прочли в последних двух строфах у Мандельштама.

Нетленностью божественной одеты,
Украсившие свет,
В Элизии цари, герои и поэты,
А темной черни нет.

Сама Судьба, бесстрастный вождь природы,
Их зыблет колыбель.
Блюсти, хранить и возвышать народы -
Вот их тройная цель.

В Элизии живут те, чьи желания исполнились, в отличие от мрачной черни, которая сама не знает толком, чего желает. Кто украсили свет, те оказались далеки от него, в одеждах нетленности: даже если они чувствуют себя одинокими без общения со светом, они облечены такой божественной нетленностью, что наслаждение оказывается сильнее любых воспоминаний. Они уже не стремятся к обычной славе, но взяты в такую славу, которая позволяет забыть о былом величии ради принятия правды божественного наслаждения.

Но дальше оказывается, что этих странников богиня Судьба взяла под свое покровительство с самого начала: пророческое служение оказывается служением возвышенного переживания. Кто умеет мыслить величественно, петь величественно, действовать величественно, тот и знает свою цель и умеет этой цели достигать. Эти тени с самого начала предназначены к величию, переживая любое место как место будущего величия.

Неожиданное развитие мотивов Вагинова и его предшественников мы встречаем в строфах из стихотворения Сергея Стратановского “Суворов”.

Есть дух Суворова
               надмирный дух игры,
Игры с судьбой в бою суровом,
Когда знамена, как миры,
Шумят над воинством христовым.

О, мощь империи,
              политика барокко:
На иноверие косясь косматым оком,
Мятежникам крича:
              назад, назад, не сметь
И воинов крестя
              в безумие и смерть.

Судьба вовлекает тени умерших в высочайшую игру: тогда знамена шумят, как тени цветут над Летой. Единственным способом избежать забвения оказывается удовольствие; несение знамен и оказывается таким принятием любого места как места судьбы. Исполнение желаний оказывается торжеством желания империи, губительным и бестрепетным. Империя создает столь сильные собственные желания, что ее воины погибают, прежде чем успевают созреть в своих желаниях. Стихотворение Стратановского построено зеркально всем разобранным прежде примерам, как бы из загробья: сначала торжество теней, наслаждение в любом месте, а потом уже странничество, которое оказывается путем в “безумие и смерть”. Это наслаждение гибелью оказывается сильнее любых наслаждений, отвоевываемых у судьбы.