Сонет Виктора Кривулина, вошедший в книгу Requiem(1998) как текст 16, на первый взгляд понятен: программа «абсолютной поэзии» Стефана Малларме сопоставляется с представлением об абсолютной святости Серафима Саровского. Сюжет тоже прочитывается легко: где люди без вины были убиты, преданы вечному забвению, там нельзя говорить уже ни о какой вечности и даже ни о каких сроках. Только когда мир предстает застывшим, как на фотовспышке, можно понять и весь смысл мистического богословия как богословия ослепляющей тьмы, согласно «Мистическому богословию» Ареопагитик. Но неясно, почему не тает снег: то ли это впечатление холода, запредельного холода страдания, когда снег не может таять, то ли это шок от холода и одновременно сияния святости, когда не успеваешь почувствовать, как тает снег на щеках.

Ключом к этому сонету может стать специфически литургическое употребление некоторых понятий. «Пребывание» понимается в литургических текстах как обретение жилища: если снег долго не тает, то он обретает себе дом среди бездомности. Именно такое значение придал греческому слову νδιαίτημα Филон Александрийский: в его объяснениях Библии оно стало значить не просто устойчивую привычку, но место жительства, место, способное вместить Бога. Филон рассуждал так, что мир, сколь бы он ни был прекрасен, не может стать достойным жилищем Бога. Если даже и Бог пребывает в мире, то это пребывание не становится привычным, в нем всегда есть некоторое отчуждение (мы бы сказали: холод). Поэтому Бог создает свое жилище и пребывание: облако благодати, огненный столп, световое явление – все те епифании, в которых Бог может поселиться уютно. Поэтому не тающий снег может быть соотнесен с таким пребыванием, но с его изнанкой – с чувством богооставленности.

Понятие «содержать» (συνέχω) было переосмысленно в неоплатонизме: содержать означает одновременно охватывать и хранить. Неоплатоник Прокл рассуждал таким образом: если Бог совершен, то не просто охватывает весь мир, но и хочет охватить всё более расширяющийся мир, чтобы быть достойным собственного совершенства – охватывать не ограниченный мир, но мир, стремящийся к безграничности. Эта внутренняя воля мира и вызывает заботу Бога, который не может принять ни одного властного решения, не позаботившись о мире, проявившем такую добрую волю. Понятно тогда, как действует Серафим Саровский: именно как Бог Прокла, который стремится охватить в том числе и снег, и этот снег не тает, так как показывает волю к вечности. Снег летит прямо в лицо, как по Проклу круговое движение познания и самопознания мира всегда сталкивается с прямым вектором антиномий (слово «антиномия» всем напомнит о Флоренском, посреднике в понимании многих мыслителей, в том числе Прокла). Это уже не вечность мучений, но вечность милости, хотя увиденной не как милостивое действо, не как милосердный поступок, но как способность не растаять. Так и мир Прокла способен расширяться, поддерживать параметр расширения как параметр пребывания, хотя вроде бы Бог Прокла создает все рамки развития мира. Расширение-пребывание, этот парадокс, и есть парадокс милости, которая преумножается, оставаясь собой (как любили отцы Церкви сравнивать распространение милости и огня), только Прокл видит всё со стороны холодных чисел, а не горячей любви.

Если для Прокла было важно объяснить, как мир меняется по воле Бога, то Кривулин показывает, как гибнущий мир не оставлен волей святого. Исчисление милости холодными числами у Прокла дополнено философией пребывания Филона, и тогда оказывается, что милость может не просто оставаться постоянным параметром, но быть обжитой. Она может не просто напомнить о постоянстве изменений, постоянстве нашей временности, но и о том, что время бывает обжитым, хотя мы лишены этого дома. Бездомность Кривулина – это утверждение милости, которая уже столь же необходима, сколь необходима епифания. 

О как нас книжило со Степкой Малларме!
На ледериновом - снежинки - переплете
Не таяли, как будто в переводе
Б. Лившица, убитого в тюрьме,

Уже таился подлинный, буквальный
И запредельный холод. Рядом с ним
Из лесу выходящий Серафим
Саровский в белой радовальне, в дальной

Обители, середь Господних зим
Был ослепителен, сиял, как тьма во тьме
И звездчатый, в лицо ему летя,

Не таял снег на веках и на щёках.
Чего ж еще хотеть? и, столько лет спустя,
У века спрашивать о вечности, о сроках?