«Игра в шахматы», раздел «Бесплодной земли» Элиота, казалось бы, прекрасно исследованный текст. При этом не указывается один возможный источник: первая эпиграмма второй книги Марциала. В этой вводной эпиграмме Марциал больше всего размышляет о самой материи своего сочинительства: почему небольшая книга эпиграмм предпочтительнее серьезной книги. Она экономит писчий материал (charta), она освобождает время переписчиков для работы над менее досужими (nec… nugis) сочинениями, читатель не отбросит ее с ненавистью. Наконец, она не прервет естественное течение пира:

te conuiua leget mixto quincunce, sed ante 

incipiat positus quam tepuisse calix

Пирующий будет тебя читать, когда разбавляется квинкункс, но прежде приступит к основному блюду, чем рюмка согреется. 

Квинкункс -- сочетание пяти рюмок, стоящих буквой “х”, достаточная для пира мера “шотов” как сама материя пира, известный узор, получивший потом глубокомысленное эзотерическое толкование в книге сэра Томаса Брауна “Сад Кира” (1658). Сэр Браун объявил форму ромба с пятью основаниями исходной формой цивилизаторства на земле, превращающей земледелие в ритуал возвращения рая или возвращения невинности. Можно сопоставить это с ситуацией цугцванга, когда остаются два короля и три фигуры разной мощи: конь, ладья и пешка/ферзь, например. Тогда сюжет шахматной игры может быть прочитан как противостояние сговора и насилия. 

Но форма квинкункса часто была узором, например, в спальне Палаццо Даванцати во Флоренции. Дворец был перестроен знаменитым Бернардо Даванцати, основателем меркантилизма в экономике и переводчиком Тацита. Такой узор в виде полосок с квадратами на перекрестьях в спальне палаццо несет выше изображение истории кастелянши из Вержи, включая сцену игры в шахматы: историю, как раз в отличие от истории Филомелы, о которой говорит Элиот, словесного предательства как насилия, ведущего к гибели обоих любовников в их восстановленной невинности, шаху и мату. 

Меркантилизм, по сути, воспроизводит историю кастелянши, как историю, когда богатство копится именно пока оно невинно, функционирует как богатство, а не как залог для спорных сделок, что было бы предательством. Это мир восстановленной на пиру невинности. А тогда история Филомелы у Элиота -- скорее, физиократия в духе Эзры Паунда, когда насилие над землей может спасти землю только благодаря вот этому безъязыкому жесту, пению соловья, чистому жесту любви. Здесь уже не мир серьезных книг меркантилистов, а как у Марциала, мир мгновенной догадки, но догадки заведомо ложной. 

Тогда у Элиота ожидание из армии в поэме пародирует сюжет кастелянши: уже не тайная любовь скрывается, которая попирается незаконной страстью, а тайная ненависть, которая не может разыграть настоящую партию страсти. И итог игры в шахматы, прямо перекликающийся с ситуацией пира Марциала: 

 

And they asked me in to dinner, to get the beauty of it hot

 

-- именно таков: если сразу приступаешь к горячему, если страсть наступает прежде геометрии невинности, прежде настоящей интриги, то тогда и партия оказывается ложным ходом повествования.