В истории каждой страны есть такие периоды, к которым бесконечно возвращается национальное сознание в поисках самоидентификации: это события, расколовшие народ и отрезавшие пути к прежнему. Для нас таким рубежом по-прежнему остаются пролетарская революция и гражданская война, непроходимой пропастью отчеркнувшие предшествующую им жизнь. Как-то раз я беседовала с одной весьма образованной колумбийкой о русской литературе и сказала о каком-то романе, что он написан до революции. Когда эта глубоко интеллигентная дама вежливо переспросила меня: «До какой?» - мне на мгновение показалось, что со мной рядом сидит замаскивованный марсианин, и у меня ушло несколько секунд на приятие того факта, что в сознании жительницы Южной Америки наш октябрьский переворот не занимает решительно никакого места. Полагаю, что с носителем русского языка такой казус был бы невозможен. Хотя со времени того страшного раскола прошло уже почти сто лет, за которые на нас свалилось немало бедствий, те катастрофические годы не перестают завораживать. Мы вглядываемся в них, как герой фильма К.Лопушанского «Роль» пристально всматривается в собственное отражение, ища в себе – другого, ощущая общность своей судьбы с кем-то, оставшимся по ту сторону разлома.

Константин Лопушанский снимает редко: предыдущий его фильм «Гадкие лебеди» вышел на экраны семь лет назад. Между более ранними его фильмами временные дистанции столь же значительны. Ученик Андрея Тарковского, Лопушанский размышляет в своих произведениях о реакции человека на нечеловеческие ситуации. Ядерная зима, столкновение с представителями внеземных цивилизаций, как и гражданская война, обессмысливают общественную мораль и обращаются к незадействованной дотоле области человеческой нравственности, не имеющей опоры вне себя самой.

Стремление русского актёра Евлахова сыграть в жизни роль поразительного похожего на него красного командира Плотникова выглядит вопиюще абсурдным не только с точки зрения его изысканной финской жены, но даже русского контрабандиста, снабжающего Евлахова правильными документами и одеждой и помогающего ему перейти советскую границу. Никакими логическими доводами нельзя объяснить этот порыв собственной жизнью восстановить порвавшуюся связь времён. Максим Суханов играет в фильме три разные роли, три несхожие состояния сознания: выдающегося актёра Евлахова, благополучно живущего в Финляндии в 1923 году, краскома Плотникова, погибающего в бою с белыми в 1919-м, и Евлахова, надевшего на себя маску своего двойника и пытающегося смотреть его глазами, чувствовать его кожей.

Мастерство актёрского перевоплощения, позволяющее слиться с внутренним миром другого человека настолько, что его «узнают» бывшие друзья Плотникова, становится для Евлахова инструментом самопознания. Феномен искусства осмыслен в фильме как осознанное отношение к жизни, бодрствование. Не случайно Евлахов появляется в сюжете именно из сна – жена будит его, и неожиданно вспыхнувший из-за отдёрнутой шторы резкий свет становится для него невыносимой мукой. Словно яркая вспышка мысли, толкающей его на кардинальное изменение своей судьбы, мгновенно перепрограммирует всю его жизнь, безгранично расширяя область осознанности. Если воспользоваться метафорикой Виктора Пелевина, Евлахов впускает в себя бесконечность, которая становится искателем истины. Он растождествляется и погружается в безличное «сейчас», в котором есть только непосредственный контакт с настоящим моментом времени и отсутствует кто-то, кого он мог бы назвать «Я». Исчезает путешествующий, остаётся только маршрут. Личина Плотникова, надетая на себя Евлаховым, прирастает к его лицу настолько, что он отказывается возвращаться к своему благополучному эмигрантскому существованию. Он берёт на себя роль автора не только произносимых им текстов, но и самой жизни красного командира, которая отныне неотличима от его собственной.

При почти диаметральной несхожести холёного любимца публики и обезумевшего от бесконечных убийств коммуниста-фанатика – обоих неразрывно объединяет внезапно пронзившая их способность смотреть сквозь майю видимого. Напряжённым, соскальзывающим с поверхности вещей и словно силящимся проникнуть в самую суть бытия, взглядом оба героя в исполнении Максима Суханова как будто видят друг друга сквозь километры и годы. Точкой отсчёта для обоих стала их мимолётная встреча на станции Рытва в трагическом 19-м году, когда каждый узнал в другом себя и ужаснулся этой раздвоенности. Сцена отчасти напоминает холодящее душу явление голема в романе Г.Майринка, предвещающее скорую смерть героя. Это тот момент бифуркации, от которого каждый пойдёт в свою сторону: Плотников скоро погибнет в бою, а Евлахову удастся в суматохе спастись и бежать в Финляндию. Но искра общности, промелькнувшая между ними, когда пересеклись взгляды двух столь внешне похожих и, одновременно, столь разных по сути людей, объединила их судьбы, заставив Евлахова на короткое время воскресить своего антипода.

Евлахов входит в образ постепенно. Приехав в Питер, он радуется, что сбылась его мечта, бормочет стихи Мандельштама, на его лице мелькает его прежнее выражение творческой одухотворённости, он ищет, как сыграть тему судьбы своего героя. В каждой следующей сцене актёром всё больше овладевают плотниковские жесты и интонации. Взгляд словно замерзает, глаза оборачиваются зрачками внутрь, по сути, незнакомого ему, глубоко чуждого, но безумно интересного человека. Ему начинают сниться чужие сны. Забываясь, он заговаривает от имени Плотникова даже со связным, который пришёл забрать заигравшегося актёра обратно. Авторы дали этому персонажу самый минимум текста, и о том, что происходит с Евлаховым, мы можем судить только по замечательной игре Максима Суханова. Его внешний облик меняется лишь однажды, когда Евлахов сбривает свою роскошную шевелюру и переодевается в пыльную шинель красноармейца. Однако тёмный силуэт из театральной выгородки не сразу превращается в живого человека. Нищенский быт, в котором прозябал бы реальный Игнат Плотников, останься он жив, встречи со знавшими его или о нём людьми позволяют Евлахову словно расслышать в себе эхо этой страшной личности. Глаза стеклянеют, и мы понимаем, что Евлахов-Плотников смотрит в такую мрачную глубину, в которой между двумя этими людьми стирается всякая разница. Неизбежным для актёра оказывается разделить не только жизнь, но и смерть своего второго «Я». Однако, умирая в образе Плотникова, Евлахов ни на секунду не забывает об игровом характере происходящего – последнее произнесённое им слово: «Занавес!» Строгая чёрно-белая гамма, в которой решён фильм, с «клочьями серой ваты» из стихотворения Мандельштама – создают визуальный эквивалент полярности и мучительной неразрывности двойников.

 

В образе актёра, примеряющего на себя исполняемого персонажа, явственно слышится тема глубинного личностного проникновения в историю своей страны, без которого события прошлого превращаются в бессмысленный перечень фактов и дат. Евлахова занимает не оправдание или осуждение его персонажа: для образованного русского интеллигента убийства сотен невинных чудовищны и непростительны. Он стремиться понять внутреннее состояние такого человека, но, заглянув в эти бездны, понимает обречённость Плотникова. Только в этот раз за орденоносца ему приходится умереть самому.