Пример

Prev Next
.
.

  • Главная
    Главная Страница отображения всех блогов сайта
  • Категории
    Категории Страница отображения списка категорий системы блогов сайта.
  • Теги
    Теги Отображает список тегов, которые были использованы в блоге
  • Блоггеры
    Блоггеры Список лучших блоггеров сайта.
  • Авторизация
    Войти Login form


На тему книжки Губайловского «Учитель цинизма» (ре-эссе-нзия).

Добавлено : Дата: в разделе: Без категории
  • Размер шрифта: Больше Меньше
  • Просмотров: 2068
  • Подписаться на обновления поста
  • Печатать

***

Я давно хотел написать рецензию на книжку человека, который сам того не зная ввел меня в публичную литературу. Принять участие в юбилейном конкурсе одного из толстых журналов в наше время – не престижно (это же не Сноб и не MAXIM), но я получил доступ к общению, которого раньше не было и не могу сказать, что не рад этому. Я сижу среди ящиков – магазин Москва закрывается – гляжу в мир, где проходят люди – и удивляюсь, что никого не знаю. Я удивляюсь, конечно, не их безвестности, но своему одиночеству и вздрагиваю, когда сидевший за соседним столом человек лет пятидесяти обращается ко мне – пришли попрощаться?.. Я не сразу отвечаю – да. И понимаю, что это такой диалог поколений. Короткий, но трогательный.

Книжка, которую в электронном варианте я прочитал давно, а в бумажном не приобрел до сих пор – тоже обращена ко мне. Поэтому и спровоцировала подать работу на конкурс. Даже слово «учитель» в названии говорит, что диалог состоялся, хотя я в нем почти не участвовал. Я помню, как на чердаке дачного сарая отец играл в преферанс со своими друзьями и были розданы карты, каким-то причудливым образом, так что две достались мне. Когда я услышал сожаление, что не хватает четвертого – я обрадовался. Мне было странно слышать – зачем вскрыл прикуп? Две этих карты предназначались не мне. Я долго сидел и слушал, про то что знал бы прикуп – жил бы в Сочи. И думал: к чему такое пренебрежение?..

В школе мне дали понять, что я не нужен – и это воспитывало равнодушие. В университет меня приняли за папины деньги – и это воспитывало странное чувство, что все можно купить. И не научив ничему – выплюнули. Но я отвлекся, говоря о том втором слове.

«Цинизм».

Само название привлекло меня своей черной глубиной. Чему-то все-таки меня научили; то есть, можно сказать, актуальная книга: способная рассказать мне и о жизни моего отца в студенческие годы, до той поры, пока девяностые не посадили студентов в ларьки, и о стране, к которой надо ли относиться с ностальгией?.. даже если общежитие предоставлялось и образование – бесплатно.

Учитель цинизма. Первая аналогия – «Отягощенные злом». 

То, что автор из поколения, поголовно читавшего братьев Стругацких – это даже не надо сомневаться. Когда речь заходит о программистах, я сразу вспоминаю знаменитого Сашу Привалова, который так похож и на гайдаевского Шурика, и на моего отца, и на автора читаемой нами книжки. Я не могу назвать Стругацких своими героями. Я отношусь к ним спокойнее. Мне интереснее Трифонов (Дом на Набережной), Пятигорский (Философия одного переулка), Даниэль (Говорит Москва). Наверно, эти три книжки я бы взял с собой на необитаемый остров, но есть одна, которая принадлежит Стругацким и вот ее я бы тоже хотел взять – Отягощенные злом.

У всех этих людей были хорошие учителя – не злые. Даже циник Шулепа, оказывается, не подлец – в конце книги сравнимый с апостолом Петром – «пусти нас, Шулепа». Об эту просьбу разбивается весь его цинизм. Наш век, скатившись от зла к цинизму, уперся в подлость – так мне казалось и до чтения этих книг. Не знаю, циник ли я, но невежда – точно. И это было подло – содержать меня пятнадцать лет в стенах казенных учреждений среди работников (а в основном работниц) системы образования и не дать ничего. Хотя можно разумно спросить – а что ты взял? И я отвечу – зло. Мизантропическое отношение к человеку. Я взял на себя их злобу и мне смешно читать о «Рейнеке-лис» в пятом классе. Чернышевский-Добролюбов-Писарев – это летнее чтение.   

Я и сейчас хорошо помню стекляшку экономического факультета МГУ, в которую пришел отрабатывать свой аспирантский долг, раскладывая бутерброды. Защита научного руководителя, к которому я попал, как в паутину, бегая от армии – выглядела вяло. Не убедительно. И я не удивлен, что он теперь украшает табло Диссернета, а вот была наука! – скажет критик... но были и крапленые карты, дискриминация, что «даже тихого, ропота не вызывала», а наука – это профессор Стечкин рассуждающий о действительном числе.

То, что я сегодня даже слов таких не знаю – это не от отсутствия советского образования – это от отсутствия не советского Стечкина. Стечкина, что-то подсказывает мне, – знаю. Автоматический пистолет. Кому предназначена эта книга? – вымирающему сословию эрудитов и технарей, сочетающих в себе поэзию и мат-анализ… еще, любителям мемуаров; и мне, читающему (с полки) и пишущему (в стол), преодолевающему себя графоману, даже не способному прервать рассказ, не относящийся к делу, но это слова, которыми пренебрегли мои учителя и значит я по адресу.

Тем интереснее читать мне повесть о борьбе и гибели настоящего учителя, в которой Стругацкие поставили последнюю точку в год моего рождения, а Манохин, наблюдающий классификацию неедяк – это я: так мучительно искавший всю сознательную жизнь своего Георгия Анатольевича Носова, а не найдя приятно хотя бы обратиться к его дневнику. Приятно найти Учителя, который видел тоже что и я, но сумел это обозначить, классифицировать, и я не сумасшедший и не в бреду.

Мне приятно глядеть глазами влюбленных студентов, «безусых и безбородых первокурсников», на их учителя, который «поражал какой-то необыкновенной внутренней свободой». Как интересно, что даже повзрослев, человек соотносит внутреннюю свободу с внешним ее выражением – длиннейшей сигаретой «Ява-100». Конечно, внутренняя свобода не в этом, но в желании профессора запретить студентам записывать свои лекции – следите за моей мыслью, мне одному трудно. В том, чтобы предупредить их судьбу, «встряхнуть», на первой же лекции: Вы думаете стать математиками? «Большинство станет программистами» – и это люди, востребованные сегодня. Не они, конечно, скорее эти стечкиновы студенты остались вне времени, но их коллеги из более молодой поросли, не чета мне – лишенному нормальной гуманитарной школы.

Моя аналогия: Стечкин – Носов, я уверен, имеет право на существование, хотя, может быть, многие (даже сам автор книги) ее оспорят. 

Учитель цинизма. Вторая аналогия – Евангелие от Венечки.

Под впечатлением лекций профессора Стечкина вспоминается, что говорил старый механик Платонова, перечивший жене из чувства долга – вот это чувство, что без меня не обойдутся предохраняет от надутых щек, которые я встретил десять лет назад в экономической стекляшке МГУ (Надеюсь, с приходом на должность декана Аузана обстоятельства изменились). «Человек – это элемент человечества». А вот общественным договором Руссо, на мой взгляд, здесь и не пахло – я прочитал об этом в какой-то рецензии на книгу – не согласен с ней в корне. И дело не в том, что Руссо – моралист, он француз, которого на мехмате МГУ едва ли кто читал, как Золя, и если и есть в этом тексте – «Учитель цинизма» – чего-то из Жан-Жака, то скорее шатобриан в кофейном маринаде. Он, как Блез Паскаль, участвует в нашей жизни через отражение в стакане. Студент, убегающий с лекции «то ли на свидание, то ли за пивом» Руссо едва ли осилит. Но тот студент, стечкинский, не наш, не сегодняшний, бес сомнения впитал в себя – даже если просто где-то услышал – отношение к жизни тех, кто говорит о человеке не лицемерно и пренебрегает откровениями Ленина. Дальше можно пить пиво или идти на свидание и читать стихи.

Учитель цинизма. Аналогия третья – Егор Прокудин.

Красная рубаха профессора Стечкина – это сильный образ, сразу чувствуешь обаяние Шукшина и темперамент Высоцкого. Входит в аудиторию, садится на стол, как деревенский парень односельчанам, сообщает студентам о рождении дочери – просто анчаровская теория невероятности, но в этом дух времени, которое отказывается уходить в застой. Мне сорок лет, и я влюбился. Дух времени, которое продолжает сопротивляться лысенковщине, как профессор Эфроимсон. Все эти люди, знающие как жить, поумирают в девяностые и на мой век их не хватит. Может быть, поэтому возвращается лысенковщина, которую я возненавидел в стекляшке МГУ?.. Не воинствующая, пока, но безбожно серая, непросвещенная в своем, сухом как мел, остатке знания.

Есть и в профессоре Стечкине, и в слушающих его студентах, что-то шукшинское, как в его рассказе «Микроскоп»: когда человек, в сущности платоновский Вощев, которому легко завтра могут дать расчет и оставить нищим, покупает на зарплату (на всю) микроскоп – жене говорит потерял (она думает пропил), чтобы сделать с сыном-пятиклассником «открытие», что в их крови микроб. Такие «открытия» обращены в будущее и будут значимы для сына через тридцать лет, как профессор Стечкин обращается к студентам в бородатое будущее, а студент Манохин – к профессорским дневникам, как герой нашей книги к колоде карт с еще не остывшими от игры впечатлениями. Старый механик Платонова, шукшинский столяр маленькой мастерской – это естественное (интуитивное) стремление человека к знанию, которое еще не убил казенный догмат и к нему обращается профессор Стечкин и каждый настоящий профессор Носов, и Иисус Христос (а у меня в голове «свои» имена и не каждому человеку, к сожалению, посчастливилось иметь такие встречи).

Аналогия четвертая – Мы жили в Москве.

У романа «Учитель цинизма» есть точная географическая и временная привязка: Москва, 70-е и 80-е годы, МГУ, даже здание известно (и у него есть имя); да, мы имеем дело с автобиографией. Тот юный автор, что с увлечением расписывал пулю, как человек на которого давит груз воспоминаний, раскладывает перед нами пасьянс, но из той же колоды (тем более, что есть поверье: нельзя играть в эту игру дважды одной колодой) и, конечно, он не сходится. Ничего, о тех же годах есть воспоминания Копелева – так он сойдется. Для нас, сторонних наблюдателей, колода – это очень много лиц – и мы вкладываем в нее свои карты, иногда сознательно, а чаще непроизвольно. Воспоминания одного человека вызывают в нашей памяти свои особенные воспоминания и ассоциации с воспоминаниями других людей, и мы начинаем складывать наш собственный пасьянс. Вот, сохранилось интервью Караченцова Новоженову, тот спрашивает его об учебе в школе-студии, и артист вспоминает, как пели на лестницах. «Сидели в умывалке и читали», угадавшие себя студенты.

«Моряк покрепче вяжи узлы»...

И эти песни, как «систематическое чтение стихов» не представимы на лестницах современных университетов – или я не прав? (хочется думать). Решают ли сейчас, как неразрешимую проблему – с чего начать знакомство со стихами? Конечно я не прав – и разумеется решают и читают, но, к сожалению, далеко не все, как и раньше. Наконец, и в те времена во многих пионерских лагерях пели дерьмовые песни и выделялась на их фоне посредственность, но были и другие, те люди, что нашли теплую заводь в советском болоте и старшие современники обращались к ним, как тот человек ко мне в магазине Москва, как автор нашей книги. Я считаю за счастье, что я нашел этого человека. Я считаю за счастье, что я прочел его «учителя цинизма». Я считаю за счастье, что я отправил работу на конкурс.

Сегодняшние наши старшие современники не узнают Москвы – я это знаю. Для профессора Стечкина она, вообще, стала бы чужой (если бы он ее видел), и никто из нынешних студентов даже в горячечном бреду или под хмельком не полезет купаться на реку у Воробьевых гор, которые тогда имели другое название, чтобы ломать тонкий ледок своими пухлыми женственными бедрами. Даже тип такой студенческий ушел. Скорее сегодня встретишь студента в бархатных красных мокасинах и приталенном твидовом пиджаке на мускулы, чем синее тельце в марте с грязным вафельным полотенцем, хотя я, по-прежнему, знаю одного профессора в красных штанах.

Речь не о дифференциации или дискриминации, речь о нашем общественном отказе меняться… прожили сто лет без перемен, в следующем году отметим, а казалось, что многое изменилось, но только состарились спокойные созерцатели – и не мудрено, страдали-то гуманитарии. «Упирались в безнадежно исковерканный марксистко-ленинским наукоподобием язык». У технарей научный коммунизм вызывал смех. Тем, кто изучает конфликт физиков и лириков – эта книга особенно придется по сердцу. Но гуманитариям, возлюбившим свое страдание, придется принять и то, что физикам было так же трудно. «Именно физики чаще всего и становились диссидентами».

Вообще, конечно, студенческая жизнь – это прекрасно во все времена, если не изуродовано цинизмом: идеологическим или коммерческим. 70-е-80-е. Роланом Антоновичем Быковым снят фильм «Чучело» (83-й, сценарий написан в 81-м) в продолжение комедии «Айболит». Именно в эти годы «ничтожество возобладало над личностью». Ушел профессор Стечкин, но остались окурки из той пепельницы, в которой он тушил свою Яву-100 и эти окурки, как оказалось, имеют что сказать и кандидатскую степень, и даже заседают с бутербродами в стекляшке МГУ… а разговоры перед сном двух студентов о глобальных проблемах превращают здание общаги в Хогвардс (и без Роулинг).

Общага, как весь Университет – сказочный волшебный мир, так должно быть, а возвращение домой, чтобы перевалиться через сессию – это благополучие, метафора счастья. Так Бродский из страшного мира мрака, которым тоже могут быть университет и школа, уходит к письменному столу отца, в мир поэзии и волшебства, но большинство людей, к сожалению, без определенного места занятий и это проблема не меньшая для нас, чем знаменитый квартирный вопрос. Их мир – железобетонные конструкции – мрак ПГТ. «ПГТ – это ублюдки города и деревни». И счастлив, кому удается спастись из этого мрака. И это даже не его заслуга – Дьявола Оранжевых Вод, Феи Розового Куста. Чудо – если ему удается вырваться из этого окаменения (вспомним фильм Арабова).

Эстетика Феллини – как князь Болконский, умирая, строит хрустальный замок на груди и боится вздохнуть, чтобы хрусталь не взорвался, так герой нашей книги наблюдает распад сознания и распад страны. Конец книги тяжел. Даже, может быть, прочитавшему мою рецензию прежде книги не нужно заглядывать в ее конец. Пусть все останется на уровне Хогвардса – ностальгией по прекрасному МГУ и советскому прошлому.  Не надо думать, что все смердело полураспадом. Но если есть силы, тогда читайте и не только Губайловского – его преферансная колода не полна.

От вас потребуется хотя бы еще четыре карты.

Если не распишем пулю, так по крайности перекинемся в подкидного.

Колода рассыпается как сухие листья – чистый Феллини – и узорная тень от настольной лампы.

 

И не надо никаких цитат, когда есть целая книга – http://loveread.ec/read_book.php?id=37081&p=1

P.S. Но живой экземпляр я обязательно, при случае, приобрету, как человек эпохи мерчандайзинга.

P.P.S. Читателю, прочитавшему книгу предлагается подумать, почему я ничего не сказал о братьях Просидингах? Мне представляется, что это отголосок любви к джазу и к Хэму… но дело не в этом. Я ничего не говорю о Просидингах не потому, что не знаю английского – а потому, что это сегодняшний день. Я вспоминаю Хамсуд и вторую жену всесильного бога в маске с прорехами. Госпожу, забывшую, что дело ее – не унижай раба своего; но это уже другая история…

Которая и учит цинизму.

 

 

Ваш читатель, Д.К.

Комментарии

Из наблюдательных снов
Сон 1. Полилогистика образа В культуре часто бывает, что логика необходимости и свободы, решимости и робости, смелости или милости оказывается сильнее привычной логики ориентиров и образцов. Здесь уж...
Эссе о Довлатове
С детства я помню, как аккуратно отец произносил фамилию – «Довлатов».  Было в этом имени что-то домашнее, а сюжет ускользал – его начинаешь понимать только когда начинаешь искать себя и спотыка...
Разговор о Мандельштаме
Советский народ, не имея туалетной бумаги, удивлялся всему... Революция научила нас щедро разбрасываться тем, что нам не принадлежит. Нормально – беречь хотя бы то, что не твое, но бережливость – «бур...
Черный квадрат и принцип черепахи
Мы живем внутри черного квадрата – к такому выводу пришли мы с моим отцом, разговаривая о политике. Я видел в интернете фотографию: Шендерович со своим отцом за шахматной доской разговаривают о ч...
Итоги'2015: есть о чем поговорить.
Справляю скромный юбилей: ровно год моему "блогу", хотя это не "блог", а скорее плетеная корзинка или чемодан, куда я складываю "готовые" тексты. Я называю их готовыми, конечно, с большой натяжкой: ка...
Разговор с достаточным количеством конкретики
Посвящается американке Айн Рэнд  Маленький домик на берегу реки: он украсит собою любую Love-story – напротив труба, краснокирпичной кладки – это может быть драма (в несколько серий) – худая огр...
Культ Победы и его обыденность
Возвратившись из Австралии, я шел одним бульваром. Он называется, кажется, Сиреневый. За кустарником, перед железной оградой, и за самой оградой, возник и перехватил мое внимание портрет человека, мим...
Кадр из экранизации книги
Магические свойства пионерского галстука
«Королевство кривых зеркал» Виталия Губарева – это прежде всего произведение о перевоспитании, подобном перевоспитанию Хоттабыча в «Старике Хоттабыче», Гвоздика в «Приключениях Незнайки» и Скуперфильд...
До полудня в Париже или встреча с Буниным.
Сегодня, пожалуй, один из важнейших дней в моей жизни, мне предстоит встреча с Иваном Алексеевичем Буниным, именно с этой целью я впервые в Париже. О, Париж – город консервативных либералов и кок...
Роман Валерия Залотухи "Свечка"
Прочитала "Свечку" Валерия Залотухи. Роман огромный, в двух книгах, энциклопедия, как полагается. Уже в конце первой книги появилось желание, чтобы он скорее закончился. Не роман закончился, ужасы, о ...