3 октября 1895 года родился Сергей Есенин. Великий русский поэт, давший ответ на многие незаданные в начале прошлого века вопросы.

Лёгкой жизни я просил у Бога, лёгкой смерти надо бы просить. Иван Тхоржевский

1920-е... Москва. Гурьба ненасытных до халявной закуси собутыльников-друзей. Великодушный Мариенгоф. Орден имажинистов. Кутежи. Заря НЭПа. Книжная лавка на Кузнецком мосту, затем на Лубянской пл. Худо-бедно почин, зачаток бизнес-проектов: издательство, кабак в управлении. (Всё потом прогрело.)

Матерные скандалы в кафе поэтов «Домино» и «Стойло Пегаса», резиденции имажинистов. Показные нарочитые хмельные драки с футуристами. Стычки с Пастернаком. Над всем этим театром абсурда — в дыму, бреду, безумии — плывёт классическая сентенция, извиняющая стремительно приближающийся конец: «Бросьте, сойдёт. Гениальному Серёже ничто не повредит!»

Москва кипит слухами и думками о безрассудных бессовестных выходках Есенина. О подпольной «Зойкиной квартире» — «жутком логове» преступного мира, где Есенин частый гость.

Вскоре (невообразимо!) созданы лучшие его вещи: «Сорокоуст», «Исповедь хулигана», «Я последний поэт из деревни…», «Пугачёв». Своею неизбывностью давшие ответ на многие неотвеченные вопросы начала XX века. Спустя 10-15 лет, в общем-то, предсказуемо реализованные безотказным коллективным Стахановым и оваловским майором Прониным: безотказным советским чекистом. В преддверии надвигающегося глобалистического катаклизма — Второй мировой.

Но и тогда, в 30—40-х, дух, ореол скорбных есенинских мерцаний витал над семьёй, родственниками, детьми. Разлука (навечно) первой его гражданской жены с первым ребёнком — сыном Юрием. Репрессированным и расстрелянным в 1937-м. Таинственное и до сих пор не раскрытое убийство официально повенчанной Зинаиды Райх, в 39-м. И далее, далее…

Вихрем, несущимся с берегов древней Эллады, в его судьбу войдёт Айседора. «Одна из его ошибок». Беспутная и печальная, осмеянная и загрязнённая «кутилами всех частей света». Танцующая под Интернационал.

Случится мучительный расход, словно тягучие невские мосты, с «утомительными» новокрестьянскими клюевцами.

Нещадно рубя эвристическим топором, разделается с «кабинетной затеей» — имажинизмом. В который не очень-то и верил.

Турне по Америке, Европе. Прозванное Ходасевичем «хулиганским». Развод. Надуманный критикой есенинский антисемитизм. Искусственная позолота Запада. Обвинения в плагиате. Пьяные оргиастические вопли, невоздержанные, бешеные: «Если б не водка и вино, я уже давно смылся бы с этого света! Ещё девушки, конечно».

Очередное покорение столицы, опять удачное. Возвращение к Бениславской — секретарю, любовнице, «матери»… перед обручением с Софьей Толстой (похожей «на музей»).

Он вообще не отмечал, не фиксировал, когда прекращается один роман и начинается следующий, третий, пятый. Адюльтеры и неимоверные вычурные капризы наслаивались, нагромождались друг на друга. Являясь звеньями цепи иного рода: заполнением пустот меж стихотворениями: «Не могу же я целый день писать стихи!».

Подобно площадны́м, в угаре и гаме, антисоветизму и юдофобству — до звериного убожества. Кончавшихся глубоким похмельным беспамятством. Кончавшихся бегством куда угодно, лишь бы избавиться, вырваться, удрать. В деревню. На восток. На юг — где Есенин встретит «августовскую прохладу» зенита творческой славы: «…бежали робкие грузины», — опасно шутя, дерзит он тифлисцам. Следуя кавказской, лермонтовской, естественно, традиции.

Мания величия. Мания преследования. Белая горячка. Эпилепсия. День-ночь — без разницы, без берегов. И далее, далее, далее…

Не имея постоянного пристанища, теряет вещи чемоданами. Не имея достаточно денег (гонорары посыплются посмертно), с упавшими веками и пеной на губах, — как он успевал ещё и сочинять, непостижимо! Мало того — рукописи требуется редактировать, складировать, систематизировать (а не держать в плетёной кошнице вместо фруктов). Аккуратно отправлять в издательство.

…После нескольких злополучных и неудавшихся попыток разделаться с «проживанием в стране громил и шарлатанов» — оставалось совсем немного времени.

Невероятный же трагиконец, сумбурный, непознанный, выведем за скобки.

Пусть маячат за кадром птицей пролетающих будней его пальмерстон с цилиндром «не для женщин». Ведь «молодому старику», дамскому угоднику цилиндр — прикрытие. Будто благодарному читателю — есенинское причастие никому не разгаданной Вселенной — божественному символу поэзии и несломленного человеческого духа, «спокойной ярости». Несмотря на катастрофическое решение избавления: «Если есть у тебя что-то за душой — ты можешь, имеешь право хитрить и бороться. А так, ради существования, борется и хитрит только мразь». — Два мира, две ипостаси, два выбора: Есенин-лирик, Есенин-человек.

Помните фразу Анатоля Франса о Верлене:

«Нельзя подходить к этому поэту с той же меркой, с какой подходят к людям благоразумным… Он обладал правами, которых у нас нет. Он стоял несравненно выше нас… И вместе с тем несравненно ниже нас… Это было бессознательное существо. Но это был такой поэт, который встречается раз в столетие».

Сходно Есенину, желавшему «огромных скандалов»; в кармане — с рублём, с несметными богатствами — задором «разлуки и свободы» — в помыслах.

Хотя, добавлю в заключение, и Горький отчасти прав, чего кривить: «Хвостом вилять. Смехота глядеть!» — На то он и Горький…

 

Я люблю над покосной стоянкою

Слушать вечером гул комаров.

А как гаркнут ребята тальянкою,

Выйдут девки плясать у костров.

Загорятся, как чёрна смородина,

Угли-очи в подковах бровей,

Ой ты, Русь моя, милая родина,

Сладкий отдых в шелку купырей.

*

«Не угощайте никогда коньяком — на него у меня положено проклятье. Я его никогда в жизни не брал в губы».

*

«…я потерял дар».

*

Сумасшедшая, бешеная кровавая муть!

Что ты? Смерть?..

Есенин