Пример

Prev Next
.
.

  • Главная
    Главная Страница отображения всех блогов сайта
  • Категории
    Категории Страница отображения списка категорий системы блогов сайта.
  • Теги
    Теги Отображает список тегов, которые были использованы в блоге
  • Блоггеры
    Блоггеры Список лучших блоггеров сайта.
  • Авторизация
    Войти Login form


Патефон-55

Добавлено : Дата: в разделе: Без категории
  • Размер шрифта: Больше Меньше
  • Просмотров: 3184
  • Подписаться на обновления поста
  • Печатать

b2ap3_thumbnail_0_9bf3f_2e0552ee_M.gif

 фото военных лет

воспоминание послевоенного детства
   
    1955 год, мне пять лет, я сижу под вишней на одеяле и кручу хромированную ручку патефона. Для меня это вроде игрушки. Родители и соседи собрались на лужайке нашего вишневого сада, чтобы отметить день Победы.
   Не только из-за дня Победы – эти люди были тогда еще сравнительно молоды, им было лет по тридцать, им хотелось танцевать под патефон, немного выпить, полюбоваться цветущими вишнями.


    В домах в те годы еще не было телевизоров, даже черно-белых, радиоприемники были не во всех семьях, на стенах домов висели картонные репродукторы в форме больших черных тарелок, их называли «лопухами».
    Но вернемся в тот замечательный весенний день, овеянный запахом цветущих садов и ароматами уже далекой, но оттого не менее прекрасной и величественной Победы.
    Сосед дядя Вася принес в сад свой патефон, с десяток пластинок с танцевальными мелодиями.
    Пары были одеты по-летнему, женщины в легких развевающихся платьях, с кудрявыми прическами, мужчины в широких брюках и светлых рубашках с  закатанными рукавами.
    Я был доволен своим занятием – ел сладкий глазурный пряник и время от времени подкручивал пружину патефона, а когда забывал подкручивать, патефон словно бы угасал, мелодия звучала искаженно и дребезжащее.
    Танец кончался, звенели стаканы, до меня доносился знакомый запах водки, по саду раскатывался громкий смех взрослых людей. Мужчины в перерывах между застольем и танцами курили, о чем-то разговаривали. Мой отец не курил, зато изрядно выпил, пытался танцевать гопак, из-под его каблуков летели клочки травы и земли, а когда он упал на муравейник, все засмеялись, я тоже.
    Потом они подпевали своей любимой песне, звучавшей с пластинки: «Мы парни бравые, бравые, бравые…». А мне они, мои соседи и отец, уже казались старыми, немного полноватыми, покачивающимися, с чуть багровыми и какими-то одутловатыми лицами. «Мы парни бравые… Даже я, маленький человек, понимал, что они уже не юноши, и не солдаты, а взрослые, усталые от от войны и трудов люди.
    Я был доволен своим новым занятием, крутил ручку патефона почти не переставая.
    Иногда хозяин патефона, дядя Вася поворачивал раскрасневшееся лицо, шутливо грозил мне пальцем – крути патефон полегче, пружину сломаешь!..
    Но я крутил почти без остановки, мне пятилетнему мальчику, нравилось крутить эту замечательную рукоятку, легко отзывающуюся под ладонью. Неожиданно внутри волшебного музыкального ящичка хрустнуло, музыка пискнула и перестала звучать, пластинка остановилась, блестели неподвижные сверкающие бороздки на угольного оттенка диске.
    -- Патефон! – схватился руками за голову дядя Вася, и зашатался, словно раненый. – Санёк, ты сломал мой патефон! Я привез его с войны, я его берёг…
    Все заахали и заохали, праздник внезапно кончился. Мужчины выпили, но уже без веселых шуточек, со вздохами, о чем-то говорили. Они вдруг загрустили, затосковали, словно замолчал не патефон, а исчез весь праздник, притих солнечный день, в саду щебетали мелкие птахи… Меня никто не ругал, казалось, обо мне все забыли, и оттого мне было тоскливо и грустно. Я чувствовал себя виноватым – из-за меня праздник оборвался и внезапно кончился.
   Дядя Вася сел на скамейку, продолжая сжимать голову обеими ладонями. Он вдруг встал, ушел по тропинке вглубь сада, где цвела пышными цветами, распространяя конфетный запах, старая груша. Там он заплакал, зарыдал, тихо повторяя одну и ту же фразу:
    -- Мой патефон, мой патефон…
    Все собравшиеся, даже я, понимали, что он плачет вовсе не о патефоне… Я знал, что дядя Вася был тяжело ранен на войне, у него не было нескольких ребер и части легкого. Его жена, тетя Маруся подошла к нему, начала успокаивать, поглаживала его длинный чуб, свешивающийся набок и забавно покачивающийся на легком ветерке.
    -- Фашисты хотели уничтожить Россию, уничтожить нас всех… На фронте погибли лучшие, остались мы – больные, с раненой душой… Думаете, товарищи соседи, мне жалко этот патефон? Да не капельки мне не жалко это германское изделие… -- Дядя Вася схватил с примятой травы патефон, поднял его обеими руками, собираясь ударить о корявый ствол груши, но мой отец успех схватить его за руки, крепко их сжал, и несколько секунд оба стояли посреди сада в таком положении.
    Женщины с испугом смотрели на них.
    -- Успокойся, Вася... -- сказал мой отец. Он аккуратно отобрал у него патефон, поставил его на зеленую траву.
    Поачиваясь, мой отец подошел к скатерти, грузно плюхнулся на колени, налил себе стопку, выпил ее в одиночестве. Я знал, что на войне отец был танкистом, механиком, после тяжелого ранения – шофером, и сейчас он тоже работал шофером в «Заготзерно». Я любил его машину ЗИС-5 и навсегда запомнил ее номер ОЧ 72-45. Первая буква означало название области – Орловская.
    Отец был в праздничных диагоналевых брюках-галифе, в светлой рубашке  короткими рукавами, которую он называл «тенниской».
    Женщины поправляли скатерть с едой, хлопотали возле дымившего неподалеку самовара, сизый духовитый дымок плыл по белому вишневому саду.
    Моя мать была самая красивая – темные густые волосы, перевязанные алой ленточкой, коса черная, уложенная венчиком на затылке. Волосы блестят на весеннем солнце. На матери единственное праздничное темно-зеленое платье в крупную клетку.
    Мужчины  разошлись по садовым тропинкам, курили. Мой отец никогда не курил, даже на войне, и сейчас он просто смотрел в небо.
    Я, огорченный поломкой патефона, чувствовал, как слезы сами собой, в тишине, текут по моим щекам, и тотчас я заревел во весь голос, слыша как эхо моего плача разносится под кронами деревьев.
    Все обернулись, подошла мать, взяла меня с одеяла на руки. Я чувствовал в настроении взрослых какое-то недетское горе и продолжал плакать, все громче и громче, переходя на крик. Я чувствовал в себе войну так, как может ее почувствовать ребенок – как нечто чуждое, страшное, и в то же время навсегда свойственное этому миру; война была во мне, в моей детской крови, навсегда привнесенная в меня кровью отца.
    Вишни отцветали, лепестки, словно снежинки падали вниз с пушистых соцветий.
    Фронтовики были без орденов – в те годы они редко их одевали, да и праздник Победы официальным праздником тогда еще не считался, не было ни парадов, ни торжественных шествий. У отца было много медалей – «За отвагу», «За взятие Варшавы», «За взятие Берлина», орден боевого Красного Знамени. Вот он опять закрыл лицо ладонями, потом отнял их от лица, глаза его были влажны.
    -- Вась, я починю патефон… -- сказал он, повернувшись к соседу. – Склепаю пружину, будет как новая!
    Дядя Вася подошел ко мне.
    -- Об чем ты плачешь, Сашок?.. Да кляп с ним с патефоном, я новый куплю. (Дядя Вася работал на лесоскладе и считался по тем меркам состоятельным человеком).
    Я тогда не мог понять, отчего я плачу, хотя чувствовал, что это как-то связано с войной, которая кончилась десять лет назад, но тогда я не мог этого осознать своей детской душой...
    
   
    
    
   

 

 

Комментарии

No post has been created yet.