Мне нечего сказать о поступке Павленского. Тем более, что акция еще не закончилась. Теперь в ней соавторствуют следователи, свидетели, дознаватели, судьи, и просто люди доброй воли. Но у меня есть реакция на реакцию. На то, как поступок Павленского был встречен.

Правда та, что с гражданами как художник Павленский много хлопот. То дверь подожгут, то ухо себе порежут, то рот зашьют, то мошонку к Красной площади приколотят, — ну кто так делает-то... Ни психиатрического отделения не страшатся, ни тюрьмы, — ну как с такими строить нормальную вертикаль. И вообще, — государство. Нет чтоб как люди, нет чтоб быть менеджером или тем же хоть бы и художником, но как-нибудь потихоньку и без членовредительства.

Нет с такими гражданами никакого складу, и добро бы был сумасшедший, так ведь нет.

Фемен, Пусси райот, Война, — все вот они такие, но Павленский и среди них выделяется своим мрачным угрюмством и какой-то непостмодернистской серьёзностью. В картузике своём, с канистрой и с этими чертами лица супрематическими.

В общем, нет. Не будет менеджеров из этих граждан. Это все вообще уже даже не о политике. И не только о Путине, и не только о Российской сигуранце. Нигде из этих людей не будет певцов капитализма, неолиберализма и "государства исключений".

Я бы на месте "Гардиан", чем заходиться в восторгах, всматривалась с долей ужаса в эту немногословную и искусствоведчески непроартикулированную бездну.

Находятся люди, которые хотят, чтобы художник был искусствоведом. На мой взгляд, это не обязательно. Автор умер после создания произведения: у него нет эклюзивных прав на интерпретацию. Роланд Барт и Мишель Фуко от диктата модернистской фигуры -- автора -- во второй половине двадцатого века мир избавили. Констатировали, что тексты интерпретируются вне диктатуры автора. Авторство рассыпано по множеству персон, размазано в некоей протяженности, а произведение искусства продолжает свое существование "в эпоху технологической репродукции" (Беньямин) и ризомообразных медиа.

И все же, мне жаль, что восхищение Павленским разделили не все.

В кои веки кто-то что-то сказал/сделал, макабрически сфотографировался на фоне горящей двери, нет, объявляются непременно какие-то пикейные жилеты с кружками какао у мониторов: старо!.. Пошло! У нас пол-фейсбука в тех же мыслях, что у художника Павленского!

Да не в тех же. Слова, может быть, те же самые, и что?

Человек решил прожить свою жизнь как звенящее высказывание. Для него способ высказывания — его собственное тело. Он на пороге тюремного срока, может быть. Суда, срока, который не обязан был на себя навлекать. Он так выбрал. "Имейте наконец совесть со своим какао", хочется заметить всердцах.

Именно прямолинейность и, повторюсь, какая-то общая "до-модернистскость" художника Павленского и есть самое интересное.

Это, что же, он все всерьёз?

А кто ему, казалось бы, мешает жить?

Изумленно позубоскалить — мужик яйца приколотил, гыгыгы.

Таков уж перформативный язык искусства сегодня, видимо.

Мы не знаем, какими будут последствия выступления Павленского. Возможно, сработает кумулятивный эффект его поступков. С Пусси Райот было так же — им дали "двушечку" в сущности "по совокупности заслуг".

Уже хотя бы поэтому не нужно терзать человека на краю тюрьмы. Русская литература, какая нам запомнилась по пятому классу средней школы, этого не велит.

Диалог Павленского с судом (2015):

Судья: Трудоустроены?

Павленский: Я художник.

Судья: Ну художник в какой-то организации?

Павленский: Занимаюсь политической пропагандой, больше ничего сказать не могу.

Диалог Павленского с судом почти слово в слово -- прошел пятьдесят один год -- повторяет диалог Бродского с судом (1964). Такое впечатление, что это один и тот же суд. В каком-то смысле, так оно и есть. Напомню этот широко известный эпизод:

Судья: А вообще какая ваша специальность?

Бродский: Поэт, поэт-переводчик.

Судья: А кто это признал, что вы поэт? Кто причислил вас к поэтам?

Бродский: Никто. (Без вызова). А кто причислил меня к роду человеческому?

Судья: А вы учились этому?

Бродский: Чему?

Судья: Чтобы быть поэтом? Не пытались кончить вуз, где готовят… где учат…

Бродский: Я не думал… я не думал, что это даётся образованием.

Судья: А чем же?

Бродский: Я думаю, это… (растерянно) от Бога…

Женя Вежлян подметила совершенно справедливо, что "Алексиевич не писатель" удивительно коррелирует с "Павленский не художник".

А вообще они уже ничего не добавляют к происходящему -- слова "писатель", "художник". Какие вообще писатели и художники могут быть в 2015 году? В рембрандтовском берете с кистями наперевес? Ну есть такие... Даже и в избытке, стоит в любом порыться клубе маринистов и баталистов при союзе отставных вентиляторов.

Вообще все эти негации происходят, очевидно, среди не читателей и не зрителей. Не в обществе и в отсутствие политики.

Ничего нет, кроме рефлекторного хватания отсутствия. Отсутствую, следовательно, существую.