Человек живет метафизически – сказал философ, человек живет поэтически – сказал поэт, человек живет эсхатологически – сказал богослов. Или не живет никак.

Постановочный силуэт спектакля, искушающий и держащий внимание покрепче иных действующих лиц, всей своей роскошью бросает в никак, не стесняясь явного родственника. Ведь и там, в никак, увлечены приемом, методом, способом, бессчётным средством накопиться – вырасти - расползтись (длением, дроблением, уподоблением, подражанием, владением, повторением, отвлечением, переворачиванием, отражением, отвержением …и неограниченно еще как). И все эти подходы обычно утомляют, как утомляют арифметическое безразличие вне арифметики, хождение по кругу, гарантии невыхода.

С одним отличием. Сценарное никак, это спроектированное овеществление безжизненности, задаёт собою также и место, с которого даже не самый восприимчивый зритель, не подчиняясь движущейся на него всеохватности, не только узнаёт знакомую с утра до ночи пустую множественность, но вспоминает безжалостно резко отринутые им прикосновения жизни, коими наделяется каждый. Независимо от.

Врывается вдруг мысль о неравенстве (о, нет, это слово слишком испорчено социальными смыслами), мысль о несоотносимости состояний жизни и жизнеподобия.

Первые, там нет нужды ни в памяти, ни в воле, ни в желаниях, всех этих силах сопротивления безжизненному, теряющих актуальность при отрыве от него, - оставляют след о невиданных просторах радости. И только по нему, этому следу, кроме него нет в нас ничего достоверного, этому следу, лишенному какой-либо топографии, находящемуся как бы нигде, в пробелах - уже несоединимостях разорванного письма, по этому следу в моменты острых потерь или важных решений настраивается наше чутьё, отличающее подлинное от подделок.

Вторые, в которых сделан шаг, нарциссически названный «выбором», в сторону закрепощающих раскрепощений, подальше от знаков ничем не обеспеченных безумствований, - вполне спокойны. Они не просто предпочтительны – они не одиноки. Именно в них вернется не на шутку разволновавшийся зритель и не будет разбираться, почему, побывав в живых, не стал больше искать в себе этой безмерности, неокончательности, неопределимости, почему доверил несоотносимое весам простых соотношений.

Спектакль безжалостнее романа, и в этом его особая жалость к жизни, когда безжалостность к ней, уравнивающая неузнанность и ненужность, стала само собой разумеющимся приёмом.  

 

На фотографии Сергей Маковецкий в роли Евгения Онегина.