Последние произведения больших мастеров окружены особой аурой. Фильм Алексея Балабанова «Я тоже хочу» не отпускает меня, заставляя снова и снова размышлять над прощальным посланием режиссёра – миру, бесконечно порождающему всё новые поводы к разобщённости и ненависти. Бессмертный сюжет странствия по кругам ада в поисках счастья, незабываемо пересказанный когда-то Андреем Тарковским, ожил здесь в новой версии этой вечной истории.

Фильм Балабанова является столь демонстративным парафразом «Сталкера», что совпадают даже мелкие, незначащие детали: заражённая охраняемая зона, женщина лёгкого поведения, остановленная на пороге заветной области счастья, количество паломников, невозможность предсказать результат путешествия, его необратимость и смертельная опасность, отсутствие у персонажей личных имён. Так же, как в «Сталкере», они названы по их занятиям: Музыкант, Бандит, Проститутка, Отец. Кроме одного – Матвея, которого тоже без большого ущерба можно было бы назвать Алкоголиком или Сумасшедшим. И даже кадр, выбранный для оформления диска, когда Музыкант садится перед последним броском к вожделенной Колокольне Счастья, как брат-близнец напоминает сцену из «Сталкера», в которой четверо смиренно сидят на пороге Комнаты Исполнения Желаний, не решаясь туда зайти.

За прошедшие 35 лет стремление русского человека вырваться за пределы невыносимого мира достигло такого бурлящего градуса, что эта почтительная остановка в преддверии милосердной смерти ни в коем случае не означает колебания. Это, скорее, преклонение колен перед входом в святилище, потому что, единственный из всех, Музыкант религиозен. Как только его догоняет Бандит, Музыкант тут же поспешно поднимается и без малейших признаков нерешительности продолжает путь, не замедлив шага даже перед входом в эту Башню Трансформации. И сам путь – сначала на машине, а ближе к Святилищу пешком – напоминает маршрут Сталкера с его подопечными, начинающийся молчаливой поездкой на дрезине. Герои Балабанова тоже почти всё время молчат. И мрачно, не пьянея, пьют. Это самоодурманивание больше всего похоже на ритуальное поглощение легендарной сомы перед прохождением посвящения в древности. Или употребление мухоморов шаманом перед выходом из тела. Являясь неотменимой частью концептуально невыносимой российской действительности, здесь водка приобретает ещё и коннотацию причащающего напитка.

Хотя формально трансформация происходит в здании колокольни, у фильма нет подчёркнуто религиозного смысла. Даже верующий Музыкант идёт сюда не в поисках ортодоксального рая, а, как и остальные, от предельной нестерпимости жизни и невозможности найти спасение где бы то ни было ещё. В этом смысле, фильм даже открыто антирелигиозен, поскольку облегчение людям способна принести только заброшенная и разрушенная колокольня, снесённый купол которой вызывающе неканоническим образом позволяет распылиться в мир светлой компоненте человеческой души. У кого она ещё осталась.

По сравнению со «Сталкером», каждый кадр которого представляет собой изысканную, любовно сконструированную символическую картину, изобразительный ряд фильма «Я тоже хочу» подчёркнуто антиэстетичен. Зона больше не является островком естественности и расцвета освободившейся от человеческого рабства природы. На подступах к Колокольне властвует суровая, убивающая зима. Это холод последнего круга ада, только преодолев который, можно подняться к возможности очищения.

С аскетичным изображением потрясающе гармонируют безъязыкие песни «АукцЫона», достигшие в своих текстах некого предела нечленораздельности, указывающего на принципиальную невозможность артикулировать Истину, которая, по словам Пелевина, «такова, что из нашего отравленного словами мозга её нельзя увидеть вообще».

Концептуальным отличием и гигантским шагом от «Сталкера» является то, что герои Тарковского искали Истину, которую они ещё надеялись принести с собой в мир, и, не исключено, что в некоторой степени им это удалось. А вот герои Балабанова идут умирать. «Заберёт» ли их Колокольня или они не дойдут даже до её подножья, они с самого начала предупреждены, что не возвращается никто. Это, конечно, однозначный катарский выбор в пользу отсутствия, непричастности явленной реальности. И белизна снега в рамках данной ассоциации рифмуется с ритуальным цветом «чистых».

Невыносимая пророческая горечь звучит в том, что самому себе Балабанов, появившийся в финале в эпизодической роли самого себя, отказывает в спасении. Но и его выбор – освобождающее Небытие. Поразительным образом это стремление к бегству из мира зла заключает в себе Надежду, неизменно обнаруживающуюся где-то на самом дне страдающей русской души, которая способна расслышать зов Света вне всякой зависимости от культурного, интеллектуального, религиозного или морального уровня её скорбного носителя. «Полголовы – яд, полголовы – свет», - как твердит за кадром Леонид Фёдоров в песне «Душа».