Пример

Prev Next
.
.

Александр Марков

  • Главная
    Главная Страница отображения всех блогов сайта
  • Категории
    Категории Страница отображения списка категорий системы блогов сайта.
  • Теги
    Теги Отображает список тегов, которые были использованы в блоге
  • Блоггеры
    Блоггеры Список лучших блоггеров сайта.
  • Авторизация
    Войти Login form


Психоанализ в четыре утра

Добавлено : Дата: в разделе: Без категории
  • Размер шрифта: Больше Меньше
  • Просмотров: 3659
  • Подписаться на обновления поста
  • Печатать

В стихотворной книге Афанасиоса Александридиса, греческого поэта и психоаналитика, SMS, описывается пробуждение в 4 утра и попытка самому себе послать сигналы, чтобы разобраться, что же происходит. Это одновременно эксперимент по проходимости сигнала, какую форму он должен принять, чтобы быть воспринятым психически, и эксперимент по интроспекции, достаточно ли слов, или оговорок, или сбоев, чтобы погрузиться в себя.

 

СМС расшифровано в подзаголовки как “заметки некоторого молчания”, и неопределенный артикль здесь должен означать, что никогда невозможно пользоваться готовым словом с уверенностью, потому что ты не знаешь, насколько ты сам -- уверенный субъект. Запись 4 АМ обращает на себя внимание зеркальностью обеих букв, напоминающих о стадии зеркала, тогда как четверка -- о квадрате, как образе двойного соотнесения: расшифровка одного психологического состояния другим возможна, если есть уже такая же расшифровка сходного состояния.

Мне потоп отсутствие твое
Время тяжкое
В каждой комнате ров
Вне одиночество путей
Тебя жажду,
Алчу,
Пью
Меня готовлю.
Искушенья красный “глаз”.
Мерзну.
Тебя надеваю.
Меня вмещаешь?
Меня набираю?
Болит!
СМС: садо-мазо-система
АМ

Это АМ расшифровывается как Само Величие на разных языках, но и как Alice Mirror -- зеркало Алисы. Это уже не индивидуальная стадия зеркала, но графический интерфейс. Проход через него индивидуального, как проход в зазеркалье, разбивает зеркало -- АМ переворачивается, раздается крик МАМА как адресация сообщения сквозь любое медийное зеркало. Расшифровка Mother как Μ’other -- я-как-другой, сразу должна напомнить: что в крике бывает действительным отражением переживания, то в слове оказывается расщеплением слова на свое и чужое. Поэтому “я заперт в башне знаков”, причем “знак, знамение” расшифровывается как “знаю менее” и “знаешь менее”. Оказывается, что знак -- это способ уменьшить или увеличить не отдельный предмет и переживание, -- но сразу и себя, и другое в единой связке значений.

АМ также расшифровано как âme, душа: высказывание, которое может звучать не как описание, но только как восклицание, только как призыв о помощи. Когда ты оставлен, ты скорбишь, брошен -- значит, стеснен. Это образ души, которая отброшена привычным наблюдением и наукой (какая наука сейчас изучает душу?), она может только взывать, не преломляясь в готовых словах.

Отсюда сразу переход от образа души к образу Одиссея, встречающего Кирку: Кирка может назвать словами спутников Одиссея, превратив их в свиней с “возвышенным жиром”, с подаренными из легкомысленных слов переживаниями возвышенного. Но сам Одиссей остается сидеть на скалах, никем не узнанный, но взывающий к морской стихии, и в конце концов вызволяющий спутников. Спутников Одиссей вызволяет “пустой СМС” -- посланием тревоги, и именно таким посланием выступает море, шум которого гулок и пуст, но которое только в своем успокоении и несет в себе отзыв на людскую беду.

Стремление мое -- остров
В волнах невозможного,
Буря нехватки
В глубинах стремления,
Вихри и веяния
В нехватке всеобщей.

Иначе говоря, желание всегда есть желание чего-то целого, но спотыкаясь о свои пределы, оно оказывается островом. При этом мы с этого острова желания видим культуру как “волны невозможного”, тогда как реальность (в отличие от культуры) всегда переживается как “буря нехватки”, как постоянное давление на нас многочисленных вещей, которые при этом никогда не могут просто удовлетворить стремления: невозможно обменять страсть на вещи. Этот “эффект реальности” и оказывается многократно умножен при пробуждении: мы видим, читая стихотворную книгу Александридиса, как попытка нащупать язык создает “вихри и веяния”, тогда как слова нащупывают уже не нехватку нашего собственного опыта, но всеобщую нехватку. Психоаналитическая ситуация оказывается ситуацией космогонической. Веяние после оказывается и ветром в ветреном кафе, и “зависимостью от мобильного телефона”, которая понимается не как привязанность, но как постоянное столкновение с уже закрытыи возможностями. Единственный способ порвать с этой закрытостью: разделить речевые обязанности с телефоном: не только слушать его речь, не только считывать смс-сообщения, но и говорить наравне с ним, сообщать не менее важные вещи, чем может сообщить телефон.

Хотя когда увлекаешься набором, то глаза смыкаются так, что вроде бы чувствуется удар, а ногти так напряжены, вдавленные в кнопки, что чуть не идет кровь. Но это не напряжение переживания, не вытянутость по струнке от сильных переживаний, позволяющая бессмысленно расслабиться в другие дни жизни, а некоторая “расслабленность, / удар самосуда, / дар самопознания, / ложь лживая…” Иначе говоря, мы всегда немного расслабленны, когда общаемся, и суждение застает нас врасплох, и потому мы пытаемся тоже его ослабить. Но если мы разделяем суждение, то удар самосуда и окажется даром самопознания, и хотя всякое суждение частное, оно уже не будет ограничено своей частностью. В таком суждении возникает красота, “прекрасная без красок, / в одежде ностальгии”, и “об одном, / тоскуешь, / неразрывно”. Красота прекрасна не потому, что мы ее оценили, но потому что только одежда ностальгии прикроет ее вызывающую внешность, ее непривычность. Настоящая красота неуютна и непривычна: мы обжили свои делянки, но красота не различает между нашими делянками и чужими. Поэтому она и заставляет тосковать “неразрывно”, чтобы мы научились видеть красоту в каждой нашей делянке как единственной в своем роде, не частной, но познавшей свою единичность. Не уникальность, которая разрешает всем расслабиться, а единичность, которая требует смотреть красоте в глаза, не сдаваясь и не выдавая себя безобразию.

Отпав от снов твоих,
Пишу из полутьмы,
Трудом отсутствия сияя,
Как изменник.

Изменник -- тот, кто выдал себя даже во тьме, не на свету, потому что счел, что полутьма будет чем-то слишком внешним для меня. Но на самом деле полутьма -- это труд отсутствия, это трудная задача “не засветиться”, чтобы не изменить себе, -- но постоянно видеть, от каких “твоих снов”, ложных представлений об объекте желания, я уже отпал. Какие ложные сны мне мешали быть счастливым, обрести чаяние.

Я одноцветен в твоем свете,
Отстал,
Отсталый,
Я для тебя порою мертв (...)

Когда ты пробуждаешь во мне желание, а я сразу отзываюсь на него, -- и даже при твоей многоцветности я оказываюсь слишком одноцветным, слишком однообразным, как песня соловья. Я отстал от твоей уже данной многоцветности, и поэтому всегда одноцветен, всегда пленник своего аспекта, и среди этих аспектов мне может выпасть и аспект смерти (физической, душевной или социальной). Но тут же поджидает и новое знамение:

В отдельных языках
Страсть звучит
Как ветер

Отделив язык, как раньше делили мир на стороны света или по направлениям ветров, можно получить страсть, которая рвется уже не как мое переживание, но как движение ветра с одного конца света в другой. Проходя через центр наши ощущений, она не фиксируется, а именно бьет в этот центр, заставляя его звучать. Вместо случайных кошмаров тогда приходит другой кошмар, неотступного терпения, необходимости караулить этот центр: “Лисичка малая / говорит со мной во сне / на поле встречи / говорит: Смотри, что у тебя в груди”. Ясно, что это уже не субъективность переживаний в душе, но необходимость подкараулить самую сущность, унюханную и выданную лисьим нюхом, самый центр, самый укол осью центра (пунктум, растроганность) наших переживаний.

Дальше и развивается метафизика тела, как терпеливого, ждущего, но именно поэтому забывающего и о первом, втором и третьем лице, но в ожидании, жужжащей жажде ждать, и низвергающегося в забвение. Мы кажется, опять хотим заснуть в четыре утра, но слышим уже не убаюкивающий ход времени, но “оргазм как оргии глас”. Оргазм и спазм -- два начала крика: сам крик есть спазм, но вызван оргазмом, или же оргазм есть начало новой жажды, пробуждающей из сна времени к слышанию разрывов в собственном опыте -- и тогда спазм преодолевается, если отнести его только к опыту, а не к мечте.

В таком состоянии, спастического пробуждения, когда забрезжил рассвет, едва обозначающий мой абрис, и появляется новый канон мечты: “стучаться в дверь небес / в молчании, мол, чаю / небес быть чадом”. Это явно не желание поравняться с небом, но наоборот, спастически уцепить “ум за хвост” (ουρανός -- ουρά νού), воспринять небо как то, что не цепляет нас, но за что мы зацепляемся: потому что наш ум конкретен, а небо еще только намечается, только обозначился (забрезжил) рассвет.

Тогда уже наш взгляд на небо -- это не только приветствие, но и лобзание; не только сбывшееся, но и наше собтвенное событие. Мы можем нежно отнестись к небу именно потому, что оно не только предмет нашего рассмотрения. Оно замыкает наш выход к самим себе, становясь коридором нашей терапии.

Комментарии

Мария Полидури: этюд-переводы
Д.Н. Сабировой Мария Полидури (1902—1930) неизвестна русскому читателю, хотя кого не тронет ее история отношений с Костасом Кариотакисом, поэтом. Эти новые Сапфо и Алкей любили друг друга, но у него...
Орган по сертификации продукции в городе Москва www.certification-portal.ru