1.

Мы жаждем приращения щедрот,
Для лучших роз – бессмертной красоты,
Но все, что расцветает, – отомрет,
Потомству завещав свои черты.
А ты своих питаешь пламя глаз,
Как топливом, субстанцией своей.
Лишь голод оставляя про запас,
Ты сам свой враг, нет недруга верней.
Ты нынче мира трепетный убор,
Глашатай весен, бьющих через край;
Но что внутри бутона? Приговор,
Твое банкротство, нежный скупердяй!
     Жаль дней твоих: не дай им зря упасть
     В твой алчный зев, как в земляную пасть.

From fairest creatures we desire increase,
That thereby beauty's rose might never die,
But as the riper should by time decease,
His tender heir might bear his memory:
But thou, contracted to thine own bright eyes,
Feed'st thy light's flame with self-substantial fuel,
Making a famine where abundance lies,
Thyself thy foe, to thy sweet self too cruel.
Thou that art now the world's fresh ornament
And only herald to the gaudy spring,
Within thine own bud buriest thy content,
And, tender churl, mak'st waste in niggarding:
     Pity the world, or else this glutton be,
     To eat the world's due, by the grave and thee.

 

2.

Когда твой лоб, что был в осаду взят,
Траншеями изроют сорок зим,
А горделивой юности наряд
Вдруг обернется саваном худым,
Тогда-то на вопрос, где ныне скрыт
Клад милостей, дарованных судьбой,
Скажи: в провалах глаз моих, где стыд
С безудержной смешался похвальбой.
Куда похвальней был бы твой ответ,
Распорядись добром своим верней:
Вот милый сын – итог сочтенных лет
И оправданье старости моей.
    В крови почуяв холод, ты бы мог
    Вновь ощутить свой теплый кровоток.

When forty winters shall besiege thy brow,
And dig deep trenches in thy beauty's field,
Thy youth's proud livery so gazed on now
Will be a tottered weed of small worth held:
Then being asked where all thy beauty lies,
Where all the treasure of thy lusty days,
To say within thine own deep-sunken eyes
Were an all-eating shame, and thriftless praise.
How much more praise deserved thy beauty's use,
If thou couldst answer, `This fair child of mine
Shall sum my count, and make my old excuse',
Proving his beauty by succession thine.
     This were to be new made when thou art old,
     And see thy blood warm when thou feel'st it cold.

 

3.

Глянь в зеркало: обличью, что увидишь,
Скажи, что воссоздать его изволишь,
Не то подвохом естество обидишь
И чье-то материнство обездолишь.
Чиста ли та, глухая чья утроба
Страду отвергнет плуга твоего?
Кто, себялюбец, в гроб сойдет до гроба,
Тщась отвратить потомков торжество?
Для матери ты зеркало; она
В нем вызовет, морщинам вопреки,
Свою весну; ты из того ж окна
В свой срок окликнешь лучшие деньки.
     Не в радость память? - тешься сам собой:
     Умрешь, и смерть изгладит образ твой.

Look in thy glass and tell the face thou viewest,
Now is the time that face should form another,
Whose fresh repair if now thou not renewest,
Thou dost beguile the world, unbless some mother.
For where is she so fair whose uneared womb
Disdains the tillage of thy husbandry?
Or who is he so fond will be the tomb
Of his self-love to stop posterity?
Thou art thy mother's glass, and she in thee
Calls back the lovely April of her prime;
So thou through windows of thine age shalt see,
Despite of wrinkles, this thy golden time.
    But if thou live rememb'red not to be,
    Die single, and thine image dies with thee.

 

4.

Что тратишь на себя, прелестный мот,
Добро, что не тебе принадлежит?
Честна природа: если что дает,
То щедрым только, да и то в кредит.
Прекрасный скряга, ты одно постиг
Умение: не вкладывать – копить.
Что в суммах сумм, бездарный ростовщик,
Тебе, не научившемуся жить?
Ты подряжаешь самого себя,
Самообман твой самодоговор;
Когда на выход вызовут тебя,
Какой остаток снимет ревизор?
      Твое богатство ляжет в гроб с тобой –
      Нет, чтоб посмертной управлять судьбой!

Unthrifty loveliness, why dost thou spend
Upon thyself thy beauty's legacy?
Nature's bequest gives nothing, but doth lend,
And being frank she lends to those are free:
Then, beauteous niggard, why dost thou abuse
The bounteous largess given thee to give?
Profitless usurer, why dost thou use
So great a sum of sums, yet canst not live?
For having traffic with thyself alone,
Thou of thyself thy sweet self dost deceive:
Then how, when Nature calls thee to be gone,
What cceptable audit canst thou leave?
     Thy unused beauty must be tombed with thee,  
    Which usd lives th'executor to be.

 

5.

Часы, что кропотливо создают
Опору взгляда и усладу глаз,
Губителями тут же предстают,
Сугубыми злодеями для нас.
Без передышки время вновь и вновь
Зимы над летом правит торжество:
Листва погибла, леденеет кровь,
Куда ни глянь - все голо и мертво.
Все ж, летних дней не выдохлась душа,
Она и жидкой узницей в стекле,
Лишась всего, все так же хороша,
Напоминая о былом тепле.
     И я могу – живых – зимой вдохнуть
     Цветов безвидных сладостную суть.

Those hours that with gentle work did frame
The lovely gaze where every eye doth dwell
Will play the tyrants to the very same,
And that unfair which fairly doth excel;
For never-resting time leads summer on
To hideous winter and confounds him there,
Sap checked with frost and lusty leaves quite gone,
Beauty o'ersnowed and bareness every where:
Then were not summer's distillation left
A liquid prisoner pent in walls of glass,
Beauty's effect with beauty were bereft,
Nor it nor no remembrance what it was.
     But flowers distilled, though they with winter meet,
     Leese but their show; their substance still lives sweet.