Конец сентября, 1920 год. Россия. Петроград. Друг – «Буревестник революции».

В памяти – 1914 год и «громадная монархия». Перед глазами – абсолютный крах государственности. «Живущее как всегда» крестьянство. Нищий и голодный город. Тотальная разруха. Дисциплинированная партия. Многочисленные, но (!) «обоснованные» расстрелы. Неопытное, но (!) единственно возможное правительство. Единственная идея. Единственный магазин. Переполненные дровами трамваи. Разбитые улицы. Напряженная борьба. Пайковая система. Отсутствие лекарств. Отсутствие одежды. Мародерство. Бегущее из города население. Трупы на улицах. Разложение общества. Загибающиеся наука и искусство. Особое положение театра. Вина Запада. Слабость временного правительства. Перегибы монархии. Классовая ненависть – сегодня бы сказали стратоцид – а на этом фоне:

Шаляпин, выступающий за продукты питания. Почетный доктор Оксфордского и Кембриджского университетов, дирижер Глазунов, не имеющий нотной бумаги. Нобелевский лауреат Павлов, не имеющий аппаратуры. Президент Академии наук, геолог Карпинский, не имеющий писчей бумаги. 

Не отапливаемые лаборатории. Отсутствие всякой связи с мировой наукой. Тоска в глазах, и при воспоминаниях о мире «загнивающего капитализма» легкая дурнота. Удивление при виде «живого» представителя империализма.

Что же привело «товарища Уэллса» в государство светлого коммунизма? Г-на Вандерлипа, не терпимого к лозунгу «Религия – опиум для народа», привела его предприимчивость. Товарища Ротштейна – эмиграция в Россию. Герберта Уэллса, как истинного фантаста, увлек диалог с Владимиром Ильичом, мечтателем, вполне достойным быть плодом собственного воображения Уэллса. С целью получить ответы на глобальные вопросы о будущем фантастического романа под названием «СССР» и его героя «Советского человека», ну и конечно о насущном - обеспечении жизнедеятельности и программе «инновационного» развития советского государства, которая сильно удивляла Уэллса: «Такие проекты электрификации осуществляются сейчас в Голландии, они обсуждаются в Англии…». Однако в целом впечатление у гостя о Вожде народов осталось положительное: «Превосходно говорит по-английски» (Позже, еще одному «Вождю» поставят плюсик за превосходное знание немецкого). «Беседа была настолько интересной…». «Я ожидал встретить марксистского начетчика, но этого не произошло». «У Ленина приятное смугловатое лицо». По окончании беседы Герберт Уэллс был снова приглашен в Россию: «Приезжайте снова через 10 лет и посмотрите, что сделано в России».

Это приглашение Уэллс примет и в июле 1934-ого снова приедет в Москву. Во время этой последней поездки Герберта Уэллса, его «брат по оружию» Александр Беляев задаст ему вопрос о мотивах поездки и получит ответ – «Эксперимент!». На Беляева эта встреча произвела огромное впечатление, в отличие от Уэллса, чье внимание привлекала совсем иная фигура, а именно И.В. Сталин, который так же, как ранее Владимир Ильич, получает высокую оценку Уэллса: «Все смутные слухи, все подозрения для меня перестали существовать навсегда, после того, как я поговорил с ним несколько минут. Я никогда не встречал человека более искреннего, порядочного и честного; в нём нет ничего тёмного и зловещего, и именно этими его качествами следует объяснить его огромную власть в России» . И хотя позже г-н Уэллс скажет, что Сталин его разочаровал, не могут не возникнуть два предположения. Либо эти эгидодержавные идолы, на долгие десятилетия затмившие образ Бога в сознании глубоко верующего народа, научились скрывать глубокие эмоциональные переживания под маской материалистического эгоизма, либо крупнейший мастер критического реализма категорически не желал разбираться в людях, получив в подарок инкунабулу. Вероятнее второе...

Интересно, знал ли Герберт Уэллс, нашедший в лице Сталина приятного собеседника, что меньше чем через пять месяцев после их встречи, приглашавший его во вторую поездку по Москве и Петрограду, товарищ Каменев будет арестован? А меньше чем через пять лет не останется никого из тех, с кем ему довелось беседовать о судьбе России в 1920 и чьи мнения отражает Уэллс с жадностью библиографа в своей книге. В 1936 – Каменев, Зиновьев, Бакаев и др… В 1937 – Зорин, чье ораторское мастерство и популярность в Петроградском совете не остались незамеченными со стороны… Герберта Уэллса; а к 1938-ому уйдут и все оставшиеся, включая Бела Куна.

Потребуются годы выдержки, чтобы на почве марксистско-ленинской философии, политической экономии и научного коммунизма, старательно прополотой, обильно политой кровью и удобренной костями сотен тысяч, миллионов советских граждан взросли такие аналитические, экуменические умы и мастодонты фантастики, как братья Стругатские или Кир Булычев; а в Западный мир фантастики пришли Айзек Азимов и Роберт Шекли, который долго не мог поверить насколько сильно его любит советский читатель... Все эти личности, пожалуй, и заложили своей «упаднической литературой», наравне с Хайеком и Канторовичем, основу либеральной мысли в стране развитого социализма, захватив молодые умы, еще не испорченные советским [лучшем в мире] образованием. К слову, именно благодаря тому, что эта литература была признана упаднической, а не антисоветской, ей удалось дойти до широких масс читающей публики. Эти книги обменивались, как крепкая валюта, по номиналам; предлагались на черных рынках по субботам и воскресениям где-нибудь в рабочем районе, в саду вокруг бюста Карла Маркса, на бульваре возле первопечатника Ивана Федорова; за ними стояли очередями и зачитывались в аудиториях; они были домашней библиотекой юного инженера...    

На вопрос, какие критерии были у «больших начальников» от Главлит-цензуры, Борис Стругацкий ответил: «В тоталитарном государстве — единая цель, единая власть, единая идея. А значит — по определению — любая идея, любая мысль, любая книга, отклоняющиеся от установленной нормы, суть угрозы государственной безопасности, и тоталитарное государство готово обрушиться на эту идею-мысль-книгу всей мощью своего репрессивного аппарата...»

Зря господин Уэллс позволил себе в разговоре с товарищем Лениным усомниться в способности большевиков «перестроить не только материальную организацию общества, но и образ мышления целого народа». Не хватило фантазии у великого фантаста… Его в этом трудно винить.