Прочитала "Свечку" Валерия Залотухи. Роман огромный, в двух книгах, энциклопедия, как полагается. Уже в конце первой книги появилось желание, чтобы он скорее закончился. Не роман закончился, ужасы, о которых он написан, закончились. Как будто идешь по своим делам и видишь, как поезд накатывает на собаку. Время замедляется. Понимаешь, что уже все предрешено, а время секунду за секундой длится, длится, длится. Ужас, тоска. Невинного человека подложно обвинили в преступлении. Его осудят, посадят, убьют. 

Но текст не закончился – поезд (электричка? каток?) российского правосудия переехал несчастного. Действие из московской тюрьмы переместилось в лагерь. Появились новые персонажи, много новых персонажей, главный герой умер, но потом воскрес. То есть, не воскрес, просто ошибка вышла. И если на то пошло, притянутая за уши ошибка – отчего это подлинный преступник оказался в том же лагере, в том же бараке лагеря, что и невинно осужденный? Об этом обычно речистый автор говорит кратко, чтобы не сказать схематично. Ну и ладно, читатель так обрадован возрождением героя, что готов принять это совпадение.

Роман искренний, как исповедь. Читая, сопереживаешь персонажам, узнаешь черты города, десятилетия, людей и явлений. Автор переходит от третьего лица ко второму, а то и к первому. Получается, неудобно писать о романе – можно ли обсуждать исповедь? Да еще биографические параллели. Когда знаешь уже, что автор писал роман двенадцать лет, а едва опубликовав, умер. А тут рассказчик повествует, как он пишет свой текст больше десяти лет, заболевает, все хуже себя чувствует и хочет только закончить роман. Не скажешь же, что исповедь неровная получилась.

Последний роман как первый – хочется уместить все сразу и навсегда. Повседневность и исторические связи, любовные чувства и судьбы страны. Автор пересказывает анекдоты, встраивает в текст новости, газетные статьи, узнаваемых медийных и политических персонажей на радость любящему позубоскалить читателю. Мы знакомимся с персонажами, каждым и всяким – откуда они, что думают сейчас и кем станут потом. Одни вырисованы по трафарету на картоне и остаются плоскими фельетонными фигурами, несмотря на то, что читатель отгадывает имена за романными псевдонимами. Другие снимают кожу, открывая личности, в которых узнаются то герои русской классики, то персонажи мифа. Они действуют в наше время в нашей стране, но параллельно и на страницах Толстого, Достоевского. Отчего в сдвоенном повествовании появляется римлянин и фарисеи? А также обратившиеся разбойники и «обиженные» апостолы? Из разноплановости текста возникают живые картины, сцепленные между собой. Не так много персонажей на огромный текст, но все они связаны, соединены друг с другом – прокуроры и журналисты, менты и преступники, атеисты и священники, зэки и их охранники.

Автор хочет объяснить все, причины бедствий России и залог ее будущего возрождения. Он ведет нас долгим путем со своим героем, «интеллигентным человеком, который пошел защищать демократию и встретил Бога». Фигура главного героя из князя Мышкина проявляется едва ли не в Спасителя. Человек не от мира сего? Любящий близких своих как самого себя? Единственный праведник в порочном городе в порочное время? Нет, все же Иов, Левит, Ветхий Завет. Все по закону, хоть и жестокому. Преображение будет обретено в принятии испытаний, избавлении от ложных близких и обретении подлинного себя.

Читатели, кто-то из читателей, были с автором, да и со всем народом там были. Видели сияние – не ночью, на рассвете оно было – сияние и светлый воздух над ступенями Белого дома в августе 91-го. Жили вместе с героями в голодные и свободные девяностые, обернувшиеся насилием и ложью – еще не двухтысячных. Кара, непонятная, обрушившаяся на праведника кара, настигает героя в конце девяностых. Тучные двухтысячные он встречает в лагере, а проводит в забытой деревне, в новой, совсем непростой и необильной жизни.

Нет, евангелистских аллюзий все же не избежать, очень старательно автор подсовывает их читателям, даже назойливо, как со страстями, с числом тридцать восемь. Но и с восхождением из ада, из лагерной сортирной ямы, откуда читатель, уверившийся уже в смерти героя, слышит вдруг его голос, его слово о жизни, и сам оживает надеждой. Проповедовал ли ты в аду, был спрошен Иисус после воскрешения. Герой романа Залотухи обратил к Богу своих однолагерников. Можно сказать, проповедовал, сократив собственное участие переписыванием одной из книг Библии.

Автор остроумно выходит от единичного к категориальному, раскрывая случайного персонажа в действующее лицо российской исторической драмы. Столетняя бабка, которую герой встречает на лестнице, оказывается музой революции и святой атеизма. В популярном редакторе и по совместительству священнике герой обличает черта. Власть и церковь спорят за владение народом, меряясь силой в богатырском состязании. Один городок, затерянный в российской глубинке, с его сиротским домом, домом инвалидов, разрушенным и восстановленным храмом, этот городок становится в романе образом всей России.

Автор представляет патриархальный Городец, в котором сорок храмов уживались с парой мечетей и синагогой. Революция с музой ее, комиссаршей, уничтожила храмы, посадила на кол священников, разрушила церкви и переименовала Городец в Городище. А чтобы не допустить возрождения, заселила его калеками и несчастными уродцами – брошенными детьми без глазок, без ручек, без ножек, без головок. Так что же будет с этим городом в будущем? Раз уж автор спас главного героя, неужели для России он не найдет спасительной возможности? На последних страницах герой предстает уже не Иовом, мучающимся ни за что, а Ноем, оставшимся на этой земле, когда все грешники погибли. В бездорожье и безденежье, в забытой всеми деревни, где доживают последние годы несколько старух, герой счастлив с женой и четырьмя детьми – Сашкой, Пашкой, Машей и Дашей, а также собакой Милкой. Все вместе и все свои. Да еще и собака – а собака, справедливо полагает герой, это фактор любви.

Огорчает неблагодарность, то ли рассказчика, то ли героя. Отчего он так легко вычеркивает из своей жизни друга? Да, уехал, эмигрировал в Израиль. Герой или рассказчик считает это недостойным поступком, означающим предательство родины? Прозрев, игрой в дружбу герой называет их прошлые отношения. Эй, друг потратил на тебя, на вызволение тебя из тюрьмы, на адвоката, на твое сносное существование в тюрьме все свои немалые средства, а когда убедился в бессилии, едва не покончил с собой – это не настоящая дружба? А чего матери не дать выйти замуж на старости лет? Фамилия жениха не понравилась? Да отстань ты уже от матери, хоть и считаешь, что она тебе всю жизнь врала и тебя не любила. А дочь? Дочь, пусть не его биологически, чем ему провинилась? Маленькой девочкой дала ему пощечину, все, вычеркнули из списка агнцев?

После прочтения остается жалость к герою, которого смолола судебная машина. Картинки столичной жизни, от улиц до храмов. Натюрморты лагерного существования. Обретение героями веры. Возрождение. Живые люди, дышащие, думающие, страдающие, любящие. Свет маленькой свечки. 

Так что же –  все хорошо? Герой не погиб, а изменился, пройдя через испытания. Он осуществил несбыточные мечты своей прошлой жизни. Труд, вера, любовь, семья, дом, дети. Это много. Очень много. А тот бурный и порочный мир – он оставил героя в покое? Пусть праведник живет счастливо, а греховный город провалится в тартарары, когда окончательно изойдет в пороках? Уродцы Городища доживут свой век заботами бывшего монаха и сиделок сиротского дома. Русь-краса будет присматривать за ними, кормить, жалеть и обстирывать своих калек. А там и здоровые детки подрастут. Так и спасемся? Не знаю. Автор остановился, закончил роман, подыскал последнюю фразу, последнее слово.

А мы еще нет.