She didn’t offer any clues
About the language translation.
Only the slight warp
Of the window and walls
Recall what’s not remembered.
And, a way to express, remind…
Between the sky and the everyday
Lies some film, or layer
Of ponderable cellophane,
She posted to the digital sphere.

О переводе с языка
Она пока не заикнулась.
И только лёгкая сутулость
Оконных рам и старых стен
Напоминает о забытом.
Ну, как сказать, напоминает…
Здесь между воздухом и бытом
Лежит весомая слегка
Прослойка вроде целлофана.
Она её оцифровала.

Эссе Марка Вингрейва с этим текстом.



* * *

All arms of a black melancholy
Have you in their reach and grasp,
As if from your back extending,
Proliferating edginess.
Can’t break out of their embrace,
Can’t tear the page, it’s bound intact,
Stand still in the fire’s embrace
Taking to the freezing ice. A glance
To the floor, but clear of the pit,
Such pale white lips,
Breathe; hold onto your breath,
Notionally there’s nobody left.

Такая чёрная тоска
Тебя длиной всех рук охватит,
Как будто она встала сзади
На два потянутых носка.
Не вырывайся из объятий,
Не вырывай из них страниц,
Вот так и стой, огнём объятый
На голом льду. И глядя вниз,
На доски пола, а не в яму,
Дыши и снова не дыши
Такими белыми губами,
Как будто все уже ушли.


* * *

All of life shrank to pocket-size
Spliced whisk-folds packed in tiny crags.
Fingers pointed resentfully
at the way you operate,
There’s the blotting sheet
You thumbed, but wouldn’t put in place.

Somewhere between
Mine and the Earth’s testament,
Housed in a book repository,
Or sketched in Children’s Hour,
There were, on the divided earth,
Signs of a rainbow, that would not spark.

Вся наша жизнь провалена в кармашек
Меж скалок-складок, между малых скал,
Как будто тоже из
Твоих замашек,
Как из промокашек,
Ты не прикладывал, а просто так листал.

Заветом между
Мною и Землёю,
Как в Суперкниге, как в программе
Детский час,
На всей земле, где выстояли двое,
Не стала радуга, а только началась.