Пример

Prev Next
.
.

Марианна Ионова о публикациях «Нового мира», 2017, № 5: о документальной повести Станислава Аристова «Мир наизнанку», повести Алексея Смирнова «Щит Ареса», статье Наталии Азаровой о русских переводах стихов Мао Цзэдуна.

Надпись на воротах Бухенвальда: "Каждому свое"

Завершается начатая в апрельском номере публикация глав из книги Станислава Аристова «Мир наизнанку». Такая характеристика нацистского концлагеря с точки зрения типа пространства выводит системообразующее для него зло из-под «юрисдикции» этики в область онтологии. Получается образ более глубокого «повреждения», чем частной злой волей, но – исковерканного, перевранного бытия. Сравнение с Адом, как тот описан Данте, более чем затрепано, но сама организация материала подсказывает метафорическое определение «путеводитель»; впрочем, подойдет и «энциклопедия». По теме здесь все и даже больше, чем хотелось бы знать; усвоенное после многочисленных художественных и документальных произведений литературы и кино и, кажется, не требующее подробностей детализировано, уточнено, дополнено. Для кого-то новостью будет, что симбиоз начальства и уголовников процветал в лагере нацистском столь же, сколь и в советском. Для кого-то – что вопреки стереотипу о немецкой рачительности экономически концлагеря были неэффективны. И та же неэффективность сопутствовала им «на службе науке». Единственной настоящей – тут отличие от ГУЛАГа – здесь продукцией была смерть. Как работало производство, главы из книги Аристова показывают без лишней патетики, без объявленной вне закона «поэзии».

Это не документальная проза и не публицистика, а скрупулезно выстроенная, структурированная словесная модель замкнутого в себе мира. Мира, в котором смертью не заканчивается, а начинается, потому что смерть, а не жизнь его Начало. Мира, созданного не Творцом, а людьми для других людей.

Щит Ахилла (реконструкция). Википедия

Неожиданно нашлось место для новейшей истории и в повести Алексея Смирнова «Щит Ареса». Неожиданно, однако, встретить сегодня чистый образчик во всех смыслах «классического» бурлеска; а как еще охарактеризуешь, опять-таки во всех смыслах, прозу, где главные герои – боги и герои той самой греческой мифологии? Еще более неожиданно обнаружить историю вне времени: то ли Золотой век, то ли двадцатый, то ли вовсе наши дни; впрочем, на то боги и бессмертны, чтобы ничто не препятствовало им существовать параллельно с Римским Папой, чтобы будни Олимпа текли в одном измерении со средневековой алхимией (мы помним, что Великое деланье изобрел Гермес, и все же алхимия – атрибут Средневековья, это вам любой скажет) и диктатурами XX века. К тому же античный пантеон и аллегория друг другу благоволят… Художник и ученый изображает карту Вселенной, но, запечатленная на щите бога войны, она вдохновляет «Войну по часовой стрелке». Старо? Как стары и вечно молоды боги.

И все же, несмотря на прозрачность фабулы, повесть оставляет в недоумении; из ее петляющих и кувыркающихся событий не извлечешь никакого урока, как не извлечешь его из исторического процесса. Открывшись довременным ничем и нигде, она ничем и нигде завершается. И эти ничто и нигде скорее от усталости, чем от растерянности перед историей.

 Библиотека «Огонька», 1957, № 38

К поэтическому vs. политическое в минувшем веке обращена статья Наталии Азаровой о русских переводах стихов Мао Цзэдуна. Советские переводчики по указанию свыше спрямляли, банализировали и универсализировали новаторскую, сложную и очень китайскую поэзию Мао. Оценить поэтические способности «великого кормчего» по приведенным подстрочникам немногим легче, чем по переводам Эйдлина и Маршака, но всем доступна попытка увидеть нечто, что представляется однозначным и устоявшимся, – в данном случае репутацию Мао – как неоднозначное и еще не открытое. И пусть вожди, как правило, то, чем кажутся, подобное упражнение всегда полезно.