Алексей Музычкин. Арнольд Лейн

Пример

Prev Next
.
.

 

В «Новом мире» 2018, № 5 выходит повесть Алексея Музычкина «Арнольд Лейн».

 

Алексей Музычкин

Арнольд Лейн

“On errands of life, these letters speed to death”.

Herman Melville. “Bartelby, the Scrivener”

(«Посланцы жизни, эти письма торопят смерть».

Герман Мелвилл, «Писец Бартлби»)

 

ПРЕДИСЛОВИЕ ПЕРЕВОДЧИКА

Историю эту я перевел с английского языка на русский почти случайно – строго говоря, я не переводчик по профессии. Несколько лет текст «пылился» на диске моего компьютера, пока по халатности я не пришпилил его вместо нужного файла, отправляя запрос о зачем-то понадобившейся мне информации о поэтах-акмеистах одному своему знакомому филологу. Тот случайно попавшим в его руки текстом заинтересовался, - и даже настолько, что предложил мне ходатайствовать о его публикации в журнале «N», с которым тесно сотрудничает. Редакция с его подачи согласилась напечатать текст, и меня попросили написать к переводу предисловие.

Что ж, хоть я никогда раньше не писал предисловий, - полагаю, что мне следует для начала рассказать, откуда я вообще выкопал эту сумасшедшую историю, а после кратко остановиться на некоторых особенностях стиля, которым она написана, - текст довольно своеобразен, и мне было непросто передать все его нюансы в переводе.

Будучи ученым, а не переводчиком, и вообще по характеру своему довольно придирчивым к деталям человеком, я не мог оставить русский текст несовершенным (а другим он в русском варианте из-под моего «пера» выйти не мог, - повторяю, я не литератор и не переводчик), - потому я уговорил редактора поместить в сносках к тексту во многих местах вставки с оригинальными отрывками из писем Лейна. Эти выдержки, несущие иногда и мои комментарии к ним, многочисленны и, как правило, появляются в тех местах, где я либо сомневался в точности перевода, либо не был уверен, что мне удалось правильно понять изначальную мысль автора, либо каялся, что мне не удалось передать всего изящества оригинала. Для тех, кто хорошо владеет английским языком, работа будет представлять собой потому в некотором роде два взаимодополняющих и взаимопроникающих текста. Но пусть тех, кто не знает английский, это не отвратит от чтения писем, - в конце концов, я публикую эти записи именно для русскоязычного читателя.

Перейду теперь к истории записок.

Все началось с моей учебы в Англии пять лет назад. В королевстве я проходил двухлетний курс в аспирантуре Оксфордского Университета на получение степени магистра наук искусствоведения (это аналог нашего кандидатского минимума). Программа, по которой я учился, была довольно специфична – речь шла о синхроническом и диахроническом сопоставлении феноменов и артефактов человеческой культуры и нахождению в том или ином (любом на выбор студента) объекте культурного наследия человечества следов его сосуществования с политическими, философскими и художественными трендами эпохи.

Спешу, пользуясь случаем, отрекомендовать эту серьезную, насыщенную смыслами и аналитически весьма изящную программу интересующимся, – подробную информацию о ней можно получить по адресу: Department of Post-Graduate Education, 1, Wellington Square, Охford, UK; преподавание проводится на базе старейших колледжей Университета – Kellog’s College и Campion Hall.

Весь второй год обучения отводится для подготовки и написания кандидатской диссертации. В течение этого года мне необходимо было выбрать артефакт, на примере которого я бы мог проследить ход развития нескольких связанных с выбранным объектом исследования и нашедших в нем отражение исторических и культурных феноменов. Не могу удержаться и не похвастаться (хоть это и не имеет прямого отношения к представляемому здесь документу): в конечном итоге выбранный мной объект исследования оказался настолько оригинален и полон культурными аллюзиями, что привлек к моей диссертации внимание не только старших преподавателей факультета, но и интерес более широкого научного сообщества. За исследование традиций опиумокурения в Англии с анализом эволюции формы опиумной трубки как отражения изменяющегося отношения английского общества к творческому эскапизму я удостоился публикаций в нескольких серьезных научных журналах по обе стороны океана.

Но до того как я нашел этот интереснейший сюжет и добился успеха, я – как это часто бывает в жизни, – пребывал в отчаянии. Долгие часы просиживал я в Бодлеанской библиотеке, перебирая старые тома и рукописи, сканируя бесчисленные фотографии зданий, ваз, оружия, одежды, посуды, картин, - пытаясь найти нужный мне яркий артефакт, идею, художественное произведение, социальный феномен или историческое событие, которое бы «выстрелило» в меня скрытыми смыслами эпохи.

Однажды, в момент, когла ощущение тупика во мне было особенно сильно, в руки мне попалась затертая копия журнала «Атенеум», издававшегося в Лондоне в 1807 - 1814 годах неким Джоном Айкиным (John Aikin).

По выработанной в Оксфорде привычке профессионально оформлять научные работы привожу здесь фотокопию обложки журнала (рис. 1):

muzychkin-ateneum.jpg

«Атенеум» (Athenaeum) - означает храм богини мудрости Афины; этим словом в средние века иногда называли библиотеки, а в XIX веке так начали именовать себя многочисленные открывающиеся по Европе литературные клубы.

Как и многие подобные ему в ту эпоху журналы, «Атенеум», оказался наполнен самым разнообразным содержанием, там можно было найти все - от статей политической направленности, экономической аналитики и публицистики на злобу дня (например, я нашел в номере статью о дуэлях), до страноведческих обзоров, научных новостей, всякой бытовой и мелконовостной чепухи, - также он содержал в себе литературную критику и собственно литературные произведения.

Ниже привожу фотокопию первой страницы номера с оглавлением (это был пятый выпуск журнала за 1808 год). В оглавлении вы найдете анонс писем Арнольда Лейна вторым по счету; название следует в первой строчке сразу за объявлением статьи «О дуэлировании» (“On Duelling”) и заканчивается перед анонсом статьи с названием (тут я не мог не удивиться мистическому совпадению) «Отчет о внешней и внутренней торговле России» (“Account of the Foreign and Internal Trade of Russia”) (рис. 2).

Как вы видите, озаглавлен интересующий нас текст был в соответствии со вкусами времени: «Выдержки из писем рядового Арнольда Лейна из Харрогейта – о его странной жизни и метафорической смерти» (“Extracts from the Letters of Private Arnold Layne of Harrogate – on his Odd Life, and his Metaphorical Death”). Публикация предварялась вступительным словом главного редактора журнала Джона Айкина.

В предисловии Айкин пишет, что письма Арнольда Лейна были предложены ему для печати неким постоянным корреспондентом журнала, землевладельцем из графства Йоркшир, сэром Николасом Теодором Холлом (Sir Nicolas Theodor Hall). Этот сэр Николас наткнулся на письма, разбирая бумаги, полученные им в наследство от своего отца, полковника 8-го полка королевской армии, сэра Теодора Бенджамина Холла (Sir Theodor Benjamin Hall), скоропостижно скончавшегося в 1807 году. Именно под начальством последнего в восьмидесятых годах XVIII века служил в расположении полка в Уэзерби (Wetherby) автор писем, рядовой Лейн.

Или якобы служил?

Действительно, письма Лейна, по размышлению, вполне могли были быть сочинены и самим сэром Николасом Холлом - судя по нескольким публикациям последнего, которые я обнаружил в более поздних номерах «Атенеума», это был человек с немалой литературной амбицией, пусть и не блестящего таланта, - манеру его письма, однако, с некоторой натяжкой можно признать схожей со стилем Лейна.

Вся история с письмами могла быть и мистификацией, за которой стоял сам главный редактор журнала Айкин – пути литературного промоушена неисповедимы, а в то время они только пролагались сквозь девственные равнины читательского интереса. В пользу этой версии говорит и тот на первый взгляд неопровержимый факт, что в номере V-м «Атенеума» за 1808 год (то есть, в номере, следующем за тем, в каком были опубликованы письма Лейна) мною было обнаружено официальное признание редакцией «факта розыгрыша в том, что касается сочинений Арнольда Лейна из Харрогейта», с последующими извинениями редактора за обман доверия читателей (извинения были сформулированы довольно изыскано, в частности, использовалась формула Кольриджа о «готовности читателя приостановить свое недоверие», – это звучало так: «overtaxing of the esteemed readership’s willingness to suspend disbelief», стр. 14, «Athenaeum», issue V, 1808). Подписано извинение было главным редактором Джоном Айкиным.

Признание в подлоге, однако, и само вполне могло быть вымышленным, - главной причиной, побудившей Айкина написать его, что делалось понятно из самого текста извинения, - было то, что некий не в меру впечатлительный юноша из Китли (Keighley), по имени Саксон Блейк (Saxon Blake) вздумал в промежутке времени между выходом IV-го и V-го номеров «Атенеума» отправиться по следам Арнольда Лейна с целью разыскать описываемую в его письмах хижину, после чего пропал без вести в йоркширских лесах. Возможно, Айкин просто испугался наплыва подобных энтузиастов.

Мой знакомый филолог, - тот самый, кто помог мне напечатать письма в «N», и который, при всей энциклопедической эрудиции иногда склонен увлекаться своего рода литературной коснспирологией, - выдвинул сначала экзотическую версию авторства записок. Некоторое время он пытался убедить меня, что за письмами стоит известный ученый и мистик XVIII века Эммануил Сведенборг (Emanuel Svedenborg). Как известно, идеи Сведенборга об устройстве Рая и ада в сильной степени повлияли на последующие литературные конструкции Эдгара По (последний, по мнению моего филолога, тоже мог быть знаком с записками Лейна, напечатанными в «Атенеуме»). Впрочем, вскоре филолог сам был вынужден признать, что даже при условии перевода со шведского, письма Лейна стилистически очень отличны от той манеры, в какой писал Сведенборг.

Сейчас, по прошествии более двух веков с момента появления в печати «писем Лейна» (называемых так, собственно, пока только мною и узким кругом участвующих в их публикации людей) об их авторстве сложно судить, - да и не истинное авторство их занимало меня в тот момент, когда я принял решение переводить эти письма на русский язык.

Читатель, вероятно, и сам уже давно хочет поторопить меня: скажите, наконец, что это за такие письма? Что было в них примечательного?

Но в том и дело, что ответить на этот вопрос не так просто. Армейский писарь, рядовой Лейн, дезертировал из армии, задавшись целью спрятаться в глуши и изложить на бумаге некое откровение, которое, как он сам был уверен, снизошло на него свыше и было очень важно для людей. Увы, большую часть писем составляет описание тех передряг, в которые попадает Лейн в поисках спокойного уголка, и которые никак не дают ему начать писать. Но не есть ли сама история его скитаний, мерцающая странными болезненными видениями, в некотором роде откровение, приоткрывающее нам завесу над тайнами эпохи? Не только его эпохи, возьму на себя смелость заметить, - хотя изначально те обстоятельства, в которых я впервые прочел письма Лейна, заставили меня увидеть в них, прежде всего, оригинальный культурный объект конца XVIII века. Потенциал исследования этого объекта прекрасно ложился в нужную мне академическую колею. Мне стало интересно проследить то, как частные письма неизвестного и очевидно одинокого и потерянного в мире человека, жившего более двухсот лет назад, вобрали в себя явления эпохи грандиозные, масштабные - например, назревающую великую французскую революцию, войну за независимость в США; пробуждающийся романтизм молодых Шиллера и Гете; свежую философию Канта; стремительно растущую популярность в Европе естествознания, падение и затем возвышение роли Англии в мире - и на фоне всех этих событий и явлений проследить, как единое поле религиозного сознания сменялось в Европе фрагментированным ландшафтом мистических откровений самых причудливых оттенков и направлений – от сектантского до спиритуалистского, от литературно-мистического до многочисленных разновидностей появившегося в конце XIX века психоанализа.

В первое время я был вполне серьезно настроен избрать письма Лейна темой своей диссертации, - именно в то время я и перевел их, прежде всего для самого себя, чтобы лучше понять порой тонкие оттенки содержащихся в них смыслов. Я начал проводить исследования, собирать в отдельном блоге материалы, дополняющие и раскрывающие культурное, кросс-жанровое и межфеноменологическое значения этих писем. Свои конспекты с толкованием сочинений Лейна я также передал в журнал, попросив разместить их параллельно с основным текстом. К моему огорчению, мой анализ писем совсем не заинтересовал редакцию. Издательство наняло литературного эксперта (имя его мне неизвестно), и заказала ему комментарии к моему переводу. Было принято решение привести эти экспертные оценки в виде помещенных в фигурные скобки комментариев прямо в теле писем. Попросив на это позволение редакции, высказываю здесь свое мнение: на мой взгляд, такая подача материала неудачна, она отвлекает глаз от чтения писем, разрывается текстура повествования. Кроме того, я в корне не согласен с самим подходом к тексту не известного мне эксперта, - его анализ писем Лейна представляется мне механистичным, школьным, в основе своей неверным. Я не одобряю и порой небрежного, порой надменного, «через губу» тона этих комментариев. История Лейна слишком серьезна, чтобы подходить к ней стандартно или в шутку, - главная же ошибка комментатора в том, что она не может являться аллегорией, потому что письма прежде всего описывают историю человеческих переживаний – а были эти переживания следствием реальных событий или болезненного наваждения, не так важно.

Оговорюсь все же: я благодарен издательству за то, что труд мой по переводу писем Лейна не пропал даром, и за то, что все мои переводческие ссылки к тексту остались нетронутыми (они помещены в подвалах страниц).

Так или иначе, если бы я продолжил исследование по выбранной теме, наверняка нашел бы немало интересных отражений в них событий и мыслей той буйной эпохи, в которой ниспровергались тысячелетние кумиры, и сумел бы привести их в сопоставление с разрушением психики их автора.

Но, как я уже сказал, спустя две недели после начала сбора материала я неожиданно открыл для себя тему опиумокурения, - и сразу понял, что этот сюжет куда более свеж для науки и куда более наглядно и объемно, чем письма никому не известного безумца-дезертира, характеризует поиски людьми альтернативной реальности в точке слома эпох. Что ж, может быть, когда-нибудь другой, - в том числе воспользовавшись моим переводом писем Лейна на русский язык, - вернется к рассмотрению содержания этого документа эпохи, к анализу его места в противоречивом хороводе культурных явлений ХVIII - XX веков.

Несколько слов о тех сложностях, с которыми мне пришлось столкнуться при переводе текста – я хочу упомянуть их не для того, чтобы обеспечить себе фору как переводчику, но потому что, не понимая всех нюансов стиля Лейна, читателю будет не только сложно вникнуть в формальные конструкции его писем, но и понять общее направление оригинальной мысли их автора.

Во-первых, как я уже объявлял выше, я переводил эти записки исключительно для своего лучшего их понимания в подготовке моего исследования, - у меня не было задачи воспроизвести на русском языке то, что называют «литературным ароматом эпохи». Лейн был небогатый йомен, до того, как и вовсе разорился и записался в армию, - но он с детства знал грамоту, - в молодости, как следует из его записок, мать отдала его в услужение к местному викару. В армии он занимал должность писца-интенданта (в записках он называет себя “scribe”, в других местах “scribbler”, иногда “scrivener” – хотя все эти наименования носят оттенок самиронии). При этом необходимо помнить, что во второй половине XVIII века «писать» в Англии - даже писать формальные, деловые тексты - означало обязательно писать витиевато, то есть не так, как говоришь, - иначе было нельзя. От всех этих “thence”, “holdparley”, “hearken”, “in sooth”, “ere” и прочей в том же духе архаики Лейна я попросту отмахнулся – современному читателю она ни к чему. Лексически сложные места, мудреные и устаревшие обороты и термины я переводил просто. Так, Лейн, например, в одном месте пишет: “The nervousness which had dominion over me…”, - не обессудьте, я перевожу это обычным: «Волнение, которое меня охватило». Он пишет: “An irresistible tremor gradually pervaded my frame”, я пишу: «Неконтрлируемая дрожь сотрясала мое тело». У автора: “I endeavored to believe”, у меня без прикрас: «Я подумал». ”In sooth” я читаю как “in truth”, не делая никакой поблажки старине; “ere” как “bеfore”; “sate” как “sat”, а “anon” как “soon”. И пусть вы не почувствуете в моем переводе всей красивой дряхлости письменного языка времен Георга III, - но, в конце концов, тут дело обстоит как с картиной Фюссли «Ночной кошмар» (ее я тоже одно время рассматривал «темой» свой диссертации) – в этом тексте мне важна была его тематическая значимость, а не его (в этом смысле вторичные) художественные достоинства.

Как я уже писал выше, там, где мне показалось важным не допустить уменьшения объема звучания мысли вместе с потерей объема формы, я делал в тексте сноски внизу страниц, куда помещал фрагмент, написанный в оригинале по-английски. Тем не менее, буквы, приведенные в основном теле перевода в кавычках – даже если написание их будет сходно русским буквам, - должны читаться и восприниматься читателем только как английские литеры. Перевод их невозможен, - читая историю Арнольда Лейна, вы сами поймете, почему.

Я уже упомянул о вычурности записок Лейна, которую объяснил условностью времени, и по поводу которой предупредил, что в переводе буду пренебрегать ею. Но это верно лишь отчасти. Обусловленную временем и практикой письма витиеватость не следует путать у Лейна с его манерой подчас заменять звучащее слово написанным на бумаге неким – как я бы назвал его - «лингвистическим триггером чувственного восприятия». Лейн, кажется, в некоторых местах пытался сделать слово не важным самим по себе, забыть о его морфологической основе и семантическом содержании – слово делается у него носителем того смысла, который не выразим обычным языком. Смысл и содержание сказанного потому в некоторых местах у Лейна становятся совершенно вторичны, уступая место, прежде всего, фонетической и просодической форме фраз. Это, однако же, вовсе не «языковой жест», каковой термин предложил было мне мой филолог, заимствовав его у русских формалистов, - это не просодия текста, а нечто большее. У Лейна, кажется, идет выстраивание новых смыслов путем расстановки слов почти наугад, в желании добиться от них на бумаге такой словесной конструкции, которая возбудила бы у читателя некий «альтернативный орган восприятия реальности» (цитата из профессора Томаса Келли (Thomas Kelly), преподававшего мне в Оксфорде английскую литературу).

В этом смысле очень жаль, что основной массив записей Арнольда Лейна оказался безвозвратно для нас утерян. Подробный отчет о том, как это случилось, вы найдете в письме, направленном сэром Теодором Бенджамином Холлом в Высокую Военную Судебную Комиссию в 1790 году, - копия его сохранилась у его сына Николаса Холла, и была опубликована в IV-м номере «Атениума» сразу после писем Лейна (я тоже привожу его в конце публикации). На основании этого любопытного бюрократического документа мы можем предположить, что уничтоженная часть записей, которым военные не придали значения, возможно, была главным литературным достижением Лейна. Впрочем, не исключено, что всё это не более, чем мои догадки, - может быть, я «вчитываю» в письма то, чего не очень образованный автор и не думал в них вкладывать, - например, “sentence” («предложение») и “sentience” («ощущение»), - слова которые он использует одно вместо другого в самых неподходящих местах, - обычные описки, а появляющиеся иногда абзацы с невразумительным «тавтограммическим бормотанием» просто свидетельствуют об усталости Лейна (многие письма написаны им в состоянии сильнейшего утомления, депрессии и страха). Подобные непонятные места я пытался перевести на русский язык без всякой связи с семантикой слов в оригинальных абзацах, не ставя себе цель слово в слово передать то, что было бы «смыслом бессмыслицы», но имея в виду получить на русском языке схожее с английским звучанием фонетическое мерцание; эту лейновскую попытку материализовать слово. Все подобные отрывки дублируются в сносках оригинальным текстом на английском языке.

В заключении скажу о топонимике, которой автор записок (мне не очень понятно, почему), придавал особое значение. Все географические координаты и объекты, упомянутые в описаниях маршрута, реальны (я проверял их, положитесь на мою скрупулезность): деревни, города и дороги в тех местах, где он прошел, до сих пор носят те же названия, путь Арнольда Лейна легко проследить по современной карте (как я упоминал, нашлись даже желающие сразу отправиться по его маршруту). Исключения составляют названия нескольких хуторов, которые, скорее всего, просто исчезли с карты за двести лет; и, кроме того, искажено название одного крупного города на севере графства Йоркшир – города Айсгарт (Aysgarth). Название его у Лейна звучит как Айсенгарт (Aysangarth). (Никакой связи с фантастическим «Железным Городом» из «Властелина Колец» Д.Р.Толкиена. Помимо того, что вероятность попадания в руки Толкиену четвертого выпуска «Атениума» была ничтожна мала, даже написание названий двух выдуманных городов отличны: у Лейна - Aysangarth, у Толкиена - Isengard). При этом, как я сказал, близ конечной точки движения Лейна, действительно, есть этот североанглийский город - Айсгарт (Aysgarth). Зачем автору записок понадобилось искажать название реально существующего города, всякий раз вставдяя в середину его буквы “а” и “n”, мы уже никогда не узнаем (стоит лишь добавить, что сам Лейн не очень хорошо знал места в конечной части своего маршрута). Все географические названия в оригинальном написании я также передал в издательство, но они утяжеляли ссылки и потому не были включены в текст. Желающие могут связаться с редакцией журнала и получить полный список географических имен, упомянутых в письмах, на английском языке.

Ну вот, пожалуй, и все.

Не желая больше утомлять Вас, я немедленно откланиваюсь, оставляя Вас наедине с этим любопытном историческим документом, предваряя его благодарностью читателю, стилизованную под манеру писать самого рядового Лейна: “I neither expect nor solicit your praise for my toils in construing this tale, but shall be gratified even with а gossamer of your attention vested therein” («Я не ожидаю и не требую от Вас благодарности за мой труд по переводу этой истории, пусть наградой мне будет хоть тень вашего внимания к ней» - (перевод мой – А. М.)) .

С уважением и пожеланием наилучших благ,

Алексей М.