Пример

Prev Next
.
.

  • Главная
    Главная Страница отображения всех блогов сайта
  • Категории
    Категории Страница отображения списка категорий системы блогов сайта.
  • Теги
    Теги Отображает список тегов, которые были использованы в блоге
  • Блоггеры
    Блоггеры Список лучших блоггеров сайта.
  • Авторизация
    Войти Login form


О статусе лирического "мы" в поэзии О. Мандельштама

Добавлено : Дата: в разделе: Без категории
  • Размер шрифта: Больше Меньше
  • Просмотров: 5425
  • Подписаться на обновления поста
  • Печатать

 

В этой статье речь пойдет том положении, которое занимают в лирике О. Мандельштама мы-субъекты среди других персонажей. О субъектной структуре поэзии Мандельштама вообще и его лирическом мы в частности сказано уже немало. Различные значения этой местоименной формы в его лирике были подробно рассмотрены Д. И. Черашней[1]. Важные наблюдения содержатся также, например, в монографиях С. Бройда[2] и Д. М. Сегала[3]. Но практически во всех перечисленных исследованиях анализируется мы отдельных текстов или мы какой-либо группы текстов, например сборника «Tristia».

 

Безусловно, такой подход оправдан, поскольку Мандельштам — поэт резко эволюционирующий, что неоднократно отмечалось исследователями[4]. Неудивительно, что мы сборника «Камень» отличается от мы «Воронежских тетрадей». И самая значимость этой субъектной формы в разные периоды творчества поэта была различной[5]. Однако было бы интересно выявить и те черты, которые свойственны лирическому мы Мандельштама в целом. Вспомним слова В. В. Виноградова о том, что «все творения поэта… проявления одной поэтической личности в ее эстетическом развитии, хотя бы эта личность обнаруживала себя в разных, несогласных ликах художественной индивидуации»[6].

Статус мандельштамовских мы-субъектов специально еще не рассматривался. Между тем, любой литературный герой обладает социальными и психологическими характеристиками, которые важны для восприятия художественного произведения[7]. Конечно, в лирической поэзии эти характеристики далеко не так значимы, как в прозе, но, тем не менее, они тоже существенны.

Для определения статуса мы-персонажей необходимо прежде всего выяснить, насколько они отличаются от обычных людей[8]. Важно также узнать, кому подчиняются мы-субъекты и над кем они имеют власть. На положение персонажей косвенно указывают окружающие их реалии. Объектом анализа в статье являются преимущественно лексические единицы. Важным показателем статуса является, в частности, соотношение высокой и низкой лексики в сфере лирического мы. Источниками сведений о стилистической окраске слов служат пометы в толковых словарях русского языка. Оценку реалий, окружающих лирическое мы, помогут определить словарные толкования[9].

Конечно, значение интересующего нас местоимения далеко не всегда можно четко определить. По замечанию Б. Ю. Нормана, «в ходе речемыслительного акта говорящий обладает значительной свободой в семантическом наполнении мы»[10]. Это тем более верно в отношении поэтического текста. Но очертить хотя бы контуры лирического мы в конкретном идиостиле, думается, все-таки возможно.

В статье не рассматриваются случаи употребления местоимения мы в прямой речи персонажей. Здесь речь идет только о таком мы, частью которого является лирическое я. По мнению Э. Бенвениста, «не может быть “мы” иначе, как на основе “я”» и о том, что «наличие “я” является фактором, на основе которого существует “мы”»[11]. Не рассматривается также мы, употребленное в значении я[12] Лирическое мы в нашей статье сопоставляется с лирическим я и лирическим адресатом. Термин «лирический герой» употребляется как синоним термина «лирическое я»[13].

По своим способностям мы-субъекты в поэзии Мандельштама, как правило, превосходят обычного человека. Например, в стихотворении «Зверинец» мы указывает на полубогов, которые должны были дышать не воздухом, а эфиром:

Отверженное слово «мир»

В начале оскорбленной эры;

Светильник в глубине пещеры

И воздух горных стран — эфир;

Эфир, которым не сумели,

Не захотели мы дышать (132)[14].

В этих строках содержится единственное в поэзии Мандельштама прямое указание на то, что мы-субъекты чего-то не могут[15]. Причем, сказав: не сумели, они тут же поправляются: не захотели. Лирический герой Мандельштама часто признается в неумении или неспособности что-то делать, в неправильности своих действий:

И странно: мне любо сознанье,

Что я не умею дышать (326);

 

За то, что я руки твои не сумел удержать,

За то, что я предал соленые нежные губы,

Я должен рассвета в дремучем акрополе ждать (158).

Герои стихотворения «Зверинец» способны укротить войну:

Петух и лев, широкохмурый

Орел и ласковый медведь —

Мы для войны построим клеть,

Звериные пригреем шкуры (133).

Пригреть,то есть дать приют, оказать кому-нибудь покровительство [БАС 11:436] может только тот, кто выше объекта действия по положению. Кроме того, диалектное слово клеть [ТСУ 1:1362] и разговорное в данном значении пригреем [БАС 11:436] переводят ситуацию в бытовой контекст. Мы-субъекты по-хозяйски обходятся с геральдическими животными — аллегориями воюющих государств. В результате действий лирического мы должен преобразиться мир:

В зверинце заперев зверей,

Мы успокоимся надолго,

И станет полноводней Волга,

И рейнская струя светлей (133).

Явно превосходят обычного человека и немецкие поэты, к которым обращается лирический герой:

Скажите мне, друзья, в какой Валгалле

Мы вместе с вами щелкали орехи,

Какой свободой вы располагали,

Какие вы поставили мне вехи? (221)

Щелкать орехи в Валгалле могут себе позволить только поэты. Истинные обитатели Валгаллы — воины — едят мясо вепря[16]. Благодаря упоминанию несерьезного занятия происходит одомашнивание высокого. Заметим, что ни лирический герой сам по себе, ни лирический адресат, ни третьи лица не пируют так часто, как лирическое мы.

Герои одного из ранних стихотворений демонстрируют заинтересованное и непосредственное отношение к глубинным свойствам человека и бытия:

Мы напряженного молчанья не выносим

Несовершенство душ обидно, наконец!

И в замешательстве уж объявился чтец,

И радостно его приветствовали: «Просим!» (111)

Обида — чувство глубоко личное. Человек обижается на то, что касается его непосредственно, на то, что входит в его личную сферу[17]. Между тем несовершенство душ присуще всем людям всех времен. Эмоцию обиды передает и вводное слово наконец, означающее, ‘что мера терпения переполнена’ (ТСУ 2: 354). Раздражение слушателей, вызванное тем, что чтение не начинается вовремя, переносится на фундаментальное свойство человека.

Персонажи стихотворения «Вот дароносица, как солнце золотое…» могут преодолеть время:

Богослужения торжественный зенит,

Свет в круглой храмине под куполом в июле,

Чтоб полной грудью мы вне времени вздохнули

О луговине той, где время не бежит (343).

В одной из редакций последняя строка этой строфы читается так: На луговине той, где время не бежит. В этом случае мы-субъекты пребывают непосредственно в раю. Слово луговина, принадлежащее к сниженному стилю — см.: [ТСУ 2:38; БАС 6:386] — передает осязаемую близость рая к молящимся. Вообще мы-субъекты в поэзии Мандельштама чаще находятся в необычном хронотопе, чем в обычном. О луговине можно вздохнуть, тоскуя о ней, желая достичь ее. На луговине той, где время не бежит, можно вздохнуть только с облегчением (полной грудью), радуясь освобождению от власти времени. По словам Л. Г. Пановой, в этом стихотворении воплотилось «отрицание времени и попадание в вечность минуя время»[18]. С одной стороны, мы указывает на конкретных участников конкретного богослужения. С другой стороны, по словам Н. А. Струве, Мандельштам описывает литургию как космический праздник[19]. Поэтому можно считать, что мы в этих строках относится ко всему человечеству.

Лексические показатели подчиненности и превосходства в сфере лирического мы представлены слишком скупо, чтобы можно было сделать серьезные выводы. Ограничимся некоторыми наблюдениями. Мы-субъекты практически никогда не подчиняются обычным людям. Ими может повелевать божество. Так, персонажи одного из стихотворений 1920 г. находятся в пространстве античного мифа и подчиняются велениям богини подземного царства, вернее, ее приближенных:

Возьми на радость из моих ладоней

Немного солнца и немного меда,

Как нам велели пчелы Персефоны (157).

Герои другого стихотворения утешают мифологического персонажа:

Ничего, голубка Эвридика,

Что у нас студеная зима (155).

На ведущую роль мы-субъектов в изображенной ситуации указывает в первую очередь вводное слово ничего, задающее доверительную интонацию. Эту интонацию усиливает слово голубка — ‘ласковое обращение к женщине, девушке, соответствующее по значению словам: милая, дорогая’ (БАС 3: 243). Экспрессию ласки поддерживает и слово студеная, охарактеризованное в словаре Ушакова как просторечное (ТСУ 4: 570).

Власть над мы-субъектами может иметь великий поэт:

А еще над нами волен

Лермонтов — мучитель наш (221).

Также власть над ними имеет евангельский персонаж:

Керенского распять потребовал солдат,

И злая чернь рукоплескала, —

Нам сердце на штыки позволил взять Пилат,

Чтоб сердце биться перестало! (348)

Здесь говорится о явно отрицательных действиях лирического мы, но метафорический план делает ситуацию необычайно торжественной. Таким образом, даже лексика, передающая моральное осуждение, может свидетельствовать о высоком статусе мы-субъектов.

Немногочисленные показатели превосходства также могут указывать на особый статус лирического мы. В стихах, обращенных к артистке Е. Поповой, сказано:

С тобой, дитя высокой жажды,

И мы его обороним,

 

Непобедимого, прямого,

С могучим смехом в грозный час,

Находкой выхода прямого

Ошеломляющего нас (363).

Лирический герой и его собеседница могут оборонить непобедимого, того, чье могущество ошеломляет всех. Вспомним слова В. В. Мусатова о том, что в поэтическом мире Мандельштама художник оказывается выше властителя[20]. Возможно, мы здесь относится ко всему советскому народу, который будет охранять властителя с помощью художника.

Если не на художников, то на людей близких к искусству указывают формы 1-го лица множественного числа в пятой строфе стихотворения «Полночь в Москве. Роскошно буддийское лето…»:

Есть у нас паутинка шотландского старого пледа,

Ты меня им укроешь, как флагом военным, когда

я умру.

Выпьем, дружок, за наше ячменное горе,

Выпьем до дна! (205)

Упоминание о Шотландии — паутинка шотландского старого пледа — и о ячменном горе вызывает ассоциации с балладой Р. Бернса «Джон ячменное зерно». Д. И. Черашняя считает, что в этих строчках Мандельштама описывается горький пир эмпирического Я[21]. Отметим, однако, что ячменное горе для персонажей дорого и значимо — недаром оно названо нашим, к тому же лирический герой предлагает выпить за горе. Думается, участники этого горького пира сознают себя наследниками Бернса, а ячменное пиво и истлевший шотландский плед — знаки их причастности к мировой культуре.

Лирическое мы в поэзии Мандельштама обычно окружено высокими реалиями:

О величавой жертвы пламя!

Полнеба охватил костер,

И царской скинии над нами

Разодран шелковый шатер (123).

Мы-персонажи охраняют Капитолий:

О железные, доколе

Безопасный Капитолий

Мы хранить осуждены? (340)

Как уже было показано, мы-субъекты могут пребывать в раю или находиться в мифологическом пространстве. Высокие предметы и понятия в сфере мы превосходят низкие примерно вдвое. Такого соотношения нет ни в сфере лирического героя, ни в сфере адресата, ни сфере третьих лиц.

Сфера мы насыщена книжной лексикой. Например, в одном из ранних стихотворений лирический герой призывает неназванного собеседника:

Так ринемся скорей из области томленья

По мановению эфирного гонца —

В край, где слагаются заоблачные звенья

И башни высятся заочного дворца! (322)

Слова ринуться, по мановению, эфирный, заоблачный, слагаться в словаре Ушакова охарактеризованы как книжные (ТСУ 3:1360; 2:142; 4:253; 1:994; 4:253). К книжной лексике принадлежит и слово область в значении ‘район, пределы, в к-рых распространено какое-н. явление, зона, пояс’ (ТСУ 2: 652), слова высятся и томленье (ТСУ 1: 500; 4: 737). Слово гонец является устаревшим (ТСУ 1: 595).

В поздних стихах к лирическому мы также относится преимущественно высокая лексика. Причем многие книжные слова встречаются только в сфере мы:

Нам союзно лишь то, что избыточно (274);

 

И пращуры нам больше не страшны:

Они у нас в крови растворены (358);

 

Есть между нами похвала без лести

И дружба есть в упор, без фарисейства (222).

Единицы разговорного стиля также могут указывать на избранность мы-субъектов. Например, в следующих строках разговорное и народно-поэтическое вековать (ТСУ 1: 242) передает снисходительность, с которой герои соглашаются жить в выпавшем им времени:

Ну что же, если нам не выковать другого,

Давайте с веком вековать (181).

Отметим крупномасштабность героев, которые соотносят себя с веком. Они явно могущественнее обычных людей, если сами выковывают век.

Пренебрежительная лексика в поэзии Мандельштама относится к мы крайне редко. Так, явное пренебрежение передает окказионализм людьё:

Были мы люди, а стали людьё,

И суждено — по какому разряду? —

Нам роковое в груди колотье

Да эрзерумская кисть винограду (193).

Однако с пренебрежительными словами людьё и колотье соседствуют высокие суждено (ТСУ 4: 587) и роковое (ТСУ 3: 138). Уместно вспомнить в связи с этим наблюдение С. С. Аверинцева о том, что «у Мандельштама прозаизмы и вульгаризмы демонстративно вброшены в поток высокой интонации»[22]. Кроме того, эрзерумская кисть винограду — несомненная отсылка к Пушкину. Можно предположить, что мы-субъекты этого стихотворения — художники.

Вообще в сфере мы высокая лексика превосходит низкую примерно в три с половиной раза. Столь разительного соотношения нет ни в сфере лирического героя, ни в сфере адресата, ни в сфере третьих лиц.

Конечно, высокий статус лирического мы в поэзии Мандельштама — только тенденция. Вполне естественно, что 1-е лицо множественного числа в его стихах не всегда указывает на избранных людей. Так, в одном из стихотворений 1912 г. оно относится к обыкновенным горожанам:

Когда показывают восемь

Часы собора-исполина

Мы в полусне твой призрак носим,

Чужого города картина (328)

В другом случае формы 1-го лица множественного числа указывают на людей, которые кричат по ночам от страха:

Что делать нам с убитостью равнин,

С протяжным голодом их чуда?

 

И всё растет вопрос: куда они, откуда,

И не ползет ли медленно по ним

Тот, о котором мы во сне кричим, —

Пространств несозданных Иуда? (263)

Но эти люди чувствуют ответственность за убитыеравнины и хотят защитить их от Иуды несозданных пространств.

Мы-субъектам знаменитого антисталинского стихотворения 1933 г. тоже никак нельзя приписать сверхъестественных способностей. Напротив, они унижены и бесправны, они едва могут говорить:

Мы живем, под собою не чуя страны,

Наши речи за десять шагов не слышны,

А где хватит на полразговорца,

Там помянут кремлевского горца (226).

Но этим персонажам необходимо чувствовать под собой не просто землю, а именно страну. Причем обыденное не чуя указывает на естественность такого восприятия страны для лирического мы.

Анализ словоупотребления Мандельштама показывает, что лирическое мы этого поэта самым высоким статусом среди персонажей. Мы более значимо, чем лирический герой, лирический адресат и третьи лица. По своим способностям мы-субъекты превосходят обычных людей. Власть над лирическим мы имеют только высокие персонажи. Мы-субъекты окружены преимущественно значимыми реалиями. Кроме того, в сфере мы превосходство высокой лексики над низкой существеннее, чем в сферах других персонажей. В то же время значимость лирического мы косвенно свидетельствует о высоком статусе лирического я. Лирический герой Мандельштама сам по себе может быть и великим, и ничтожным, и могущественным, и беспомощным[23]. Он сравнивает себя то с царем и патриархом, то с тростинкой, раковиной без жемчужин и вишневой косточкой[24]. А мы-субъекты никогда не уничижают себя. Как представляется, контраст между двойственным, неустойчивым статусом лирического героя и высоким статусом мы, воплощенный в поэзии Мандельштама, заслуживает дальнейшего изучения.



[1] Черашняя Д. И. 1) О роли субъектной формы мы в книге О. Мандельштама «Tristia» // Проблема автора в художественной литературе. Межвуз. сб. науч. тр. Ижевск, 1990. С. 147–155; 2) Этюды о Мандельштаме Ижевск, 1992; 3) Московские белые стихи О. Мандельштама: Системно-субъектный анализ // Проблема автора в художественной литературе. Межвуз. сб. науч. тр. Ижевск, 1998. С. 159–224.

[2]BroydeSteven.OsipMandel’štamandHisAge. A Commentary on the Themes of War and Revolution in the Poetry 1913–1923. Cambridge, Massachusets and London, 1975.

[3]Сегал, Дмитрий.ОсипМандельштам. Историяипоэтика. Ч. 1–2 // Slavica Hierosalymitana. Vol. VII–IX. BerkleyJerusalem, 1998.

[4] См.: Левин Ю. И. 1) Тридцатые годы // Левин Ю. И. Избранные труды. Поэтика. Семиотика. М., 1998. С. 97–142; 2) О некоторых чертах плана содержания в поэтическом тексте. МатериалыкизучениюпоэтикиО. Мандельштама // International Journal of Slavic Linguistics and Poetics. XII 1969. P. 106–163; 3) О частотном словаре языка поэта. Имена существительные у О. Мандельштама // Russian Literature. 1972. № 2. P. 5–36. Freidin, Gregory. A Coat of Many Colors. Osip Mandelstam and His Mythologies of Self-Presentation. Berkley, LosAngeles, London. 1987; Сегал, Дмитрий. Указ. соч.

[5] В частности, лирическое мы приобретает особую важность в сборнике «Tristia» и в «Новых стихах». См. об этом: Черашняя Д. И. Этюды о Мандельштаме. С. 52–53; Левин Ю. И. Тридцатые годы. С. 131.

[6] Виноградов В. В. О художественной прозе. М., 1930. С. 64–65.

[7] Ср.: Гинзбург Л. Я. О литературном герое. Л., 1979. С. 15.

[8] О понятии «обычный» или «средний» человек см.: Аристотель. Поэтика // Аристотель. Соч.: В 4 т. Т. 4. М., 1983. С. 647 и след.

[9] В работе используются Толковый словарь русского языка В 4 т. / под ред. Д. Н. Ушакова. М., 1935–1940 (ТСУ) и Словарь современного русского литературного языка В 17 т. М.; Л., 1948–1965 (БАС). Ссылки на эти словари даются в тексте статьи, первая цифра обозначает том, вторая — столбец.

[10] Норман Б. Ю. Русское местоимение мы: внутренняя драматургия // RussianLinguistics. № 26. 2002. P. 233.

[11] Бенвенист Э. Общая лингвистика. М., 1974. С. 267. Очевидно, Э. Бенвенист не учитывает случаев «докторского» мы.

[12] О таком значении мы у Мандельштама см.: Черашняя Д. И. Частотный словарь лирики О. Мандельштама: Субъектная организация словоформ. Ижевск, 2003.

[13] О возможности синонимического употребления этих терминов см.: Хализев В. Е. Лирика // Введение в литературоведение. Литературное произведение: Основные понятия и термины. М., 1999. С. 137–138.

[14] Здесь и далее стихи Мандельштама цитируются по изданию: О. Мандельштам. Полное собрание стихотворений. СПб., 1997. В скобках указывается страница.

[15] Второй случай — гораздо менее явный — встретился в «Оде Бетховену»:

И в промежутке воспаленном,

Где мы не видим ничего, —

Ты указал в чертоге тронном

На белой славы торжество! (123)

Не видим здесь значит ‘не можем видеть’.

 

[16] См.: Мелетинский Е. М. Вальгалла // Мифы народов мира. Энциклопедия. Т. 1. М., 1991. С. 212.

[17] Апресян Ю. Д. Дейксис в лексике и грамматике и наивная модель мира // Апресян Ю. Д. Избранные труды В 2 т. Т. 2. М., 1995. С. 647.

[18] Панова Л. Г. «Мир», «пространство», «время» в поэзии Осипа Мандельштама. М., 2003.С. 389.

[19] Струве, Никита. Осип Мандельштам. London, 1988. P. 133.

[20] Мусатов В. В. Лирика Осипа Мандельштама. Киев, 2000. С. 495.

[21] Черашняя Д. И. Московские белые стихи Осипа Мандельштама. С. 218.

[22] Аверинцев С. С. Пастернак и Мандельштам: Опыт сопоставления. Известия АН СССР. Сер. лит. и яз. Т. 49. М., 1990. № 3. С. 216.

[23] На эту двойственность мандельштамовского лирического я уже не раз обращали внимание исследователи. См. Неретина С. С. Единство творческого метода О. Мандельштама //Слово и судьба: Осип Мандельштам. Исследования и материалы. М., 1991. С. 398–408; Черашняя Д. И. Этюды о Мандельштаме. С. 15–17, 63.

[24] Сравнения, относящиеся к лирическому герою, свидетельствуют о его двойственной самооценке, а не о высокой, как нам казалось ранее. См.: Еськова А. Д. Самооценка лирического героя в поэзии О. Мандельштама // Вестник СПбГУ. 2000. Сер. 2. Вып. 3. С. 106–112.

 

 

 Словоупотребление и стиль писателя. Вып. 3: Межвуз. сб. / Под. ред. Д. М. Поцепни. — СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2006. С. 126—136.

Привязка к тегам Мандельштам

Комментарии

«Я пью за военные астры..»
Три года подряд (здесь, здесь (тогда записал: «...сферическими артиллерийскими цветами..») и здесь), - нет, ну – три года подряд! – три раза бросался записывать вспыхнувшие на небе соображен...
"...меня только равный убьёт". Простой и ясный Мандельштам
Строчки: «..Потому что не волк я по крови своей И меня только равный убьет». (О.Э.Мандельштам, «За гремучую доблесть грядущих веков..»), - завели сегодня в бедной моей голове мандельштамовский органчи...
Ангел Мери
«Я скажу тебе с последней Прямотой: Все лишь бредни — шерри-бренди, — Ангел мой. /.../ Ой ли, так ли, дуй ли, вей ли — Все равно; Ангел Мэри, пей коктейли, Дуй вино.» Знаменитое, мандельштамовское....
Звезда и жертва
Сохрани мою речь навсегда за привкус несчастья и дыма. За смолу кругового терпенья, за совестный деготь труда. Так вода в новгородских колодцах должна быть черна и сладима. Чтобы в ней к Рождеству отр...
«Лань чувствует»
Трудность для читателя поздних мандельштамовских стихов вызвана, на мой взгляд, только одним обстоятельством – непривычной точкой, из которой говорит поэт. Эта непривычность точки отсчета в произведе...
Голубая эмаль и синие листья
О. Мандельштам приветствовал стихотворение Гумилева "На далекой звезде Венере" (1921), как оказалось, приветствуя прощально. В этом приветствии -- не только восхищение, но и продолжение разговора, нач...
«Шерри-бренди». За что я люблю Мандельштама
1. «Шерри-бренди»  Ого!. Вторую ночь – сдаюсь: ну, последний раз. Принимаю от бессонницы. И – ого.. В тяжёленькой, пузатой рюмке – если опустить в неё морду и слегка втянуть в чувствилище дух, в...
«Образ аэропорта Кольцово» в творчестве О.Э.Мандельштама
Не надо пугаться. Заголовок - это, разумеется, шутка. Просто я давно, страшно давно, в какой-то далекой, дикой молодости прочитала стихотворение: «Я около Кольцова, Как сокол закольцован ...» Сейча...
«Орлы», Мандельштам и Растаман
Первые же аккорды «Отеля Калифорния» заставляют завороженно замереть добрую половину золотого миллиарда, которая потом воспроизводимо не отмирает все следующие шесть минут. «Отель» манит, волнует и ун...
Разговор о Мандельштаме
Советский народ, не имея туалетной бумаги, удивлялся всему... Революция научила нас щедро разбрасываться тем, что нам не принадлежит. Нормально – беречь хотя бы то, что не твое, но бережливость – «бур...